БАЛХАШский форум от balkhash.de

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » БАЛХАШский форум от balkhash.de » Балхаш - твоя История, твои Люди! » Маков Константин Макарович


Маков Константин Макарович

Сообщений 11 страница 20 из 41

11

Сегодня 22 июня - ДЕНЬ ПАМЯТИ И СКОРБИ. В этот день 71 год тому назад началась Великая Отечественная Война. Все кто пережил эту войну и потомки тех, кто воевал на фронтах и не вернулся, и тех, кто вернулся с Победой, c благодарной памятью склоняют головы перед солдатами и ветеранами. СЛАВА ИМ И БЕССМЕРТИЕ! Л. М.
- § -

К. М. Макоа. "Автобиография - воспоминания". Продолжение.
(Начало - открой страницу 1)

Обстановка на передовой была тихая. После поражения немцев под Москвой, они отошли от нее на 150-400 километров и встали в оборону. В обороне находились и мы. Противник был силен и держал инициативу в своих руках. Мы прятались в окопах, не высовывая головы, немцы свободно, на виду у нас вытряхивали одеяла, сидя на брустве окопа, играли на губной гармошке. Почему мы не стреляли в них? На наш винтовочный выстрел они накрывали нас  пулеметным и минометным огнем, нам ответить им было не чем, поэтому и не стреляли, чтобы не спровоцировать огонь на себя. Рота автоматчиков несла боевое охранение штаба полка, посылали нас в ночное дежурство в батальоны, ходили мы с разведчиками на передовую противника за “языком”. Разведчики несколько дней и ночей наблюдали за передовой противника, намечали объект для взятия “языка”, готовились к выходу. Выходили обычно в полночь, группой пять-шесть человек. Надо было осторожно, скрытно проникнуть на передовую противника, захватить “языка” и быстро вернуться назад. Проделать операцию захвата “языка” по “писаному”, почти никогда не удавалось. Передовая противника хорошо охранялась, немцы были осторожны. Ночью на передовой у них только и слышно “Хальт!”, “Хальт!”.
Первое боевое крещение я получил в разведке. В ту ночь нас было шестеро,  полусонные, как бы нехотя, мы пошли к передовой. Страха не было. Но, после сна, при ночной прохладе, в теле был какой-то внутренний озноб. Перешли окопы нашего переднего края. Насторожились. Сон как рукой сняло. Теперь только осторожность продвижения.  Бесшумно наступая в траву, напряженно всматриваясь в передний край противника. Объекта захвата достигли спокойно. Теперь разведчики должны были обеспечить захват “языка”, а мы прикрывать их – не допустить захвата нас самих. Командир разведчиков приоткрыл одеяло люка и быстро, втроем, спрыгнули в блиндаж. Кратковременный крик был остановлен приглушенной автоматной очередью. Стало тихо. Из люка появился разведчик, волоча за собой немца с завязанным ртом, снизу его подталкивали двое. Быстро стали отходить. Немец, с завязанным ртом и с приставленным к спине автоматом, не сопротивлялся – бежал вместе с нами. То ли кто-то оставшийся в блиндаже издал крик, или какой-то часовой заметил нас, на передовой подняли тревогу, в воздух полетели ракеты и зависли над нами. Мы упали в траву, стали отходить ползком, нас обстреляли из пулеметов, вокруг нас рвались мины. Ойкнул и остановился Вася Волчков, балхашский детдомовец. Его ранило в ногу, и он не мог ползти. Взял я его на себя, автоматы передал товарищу. Спешно, не останавливаясь, отходили. В мыслях было одно: только бы не попала “шальная”; скорее бы нырнуть в свои окопы.
Начинало светать. На передовой нас ожидали санитары и наши командиры. Волчкова положили на телегу и повезли в санчасть, немца повели в штаб, мы, отдышавшись, пошли в свое подразделение. Проходя по опушке леса, увидели убитого солдата. Подошли к нему. Лежал он на спине, раскинув руки, приоткрытый рот застыл в улыбке, во рту блестел золотой зуб – это был Борис Санин. Стало больно и обидно за него. Я думал, он пройдет всю войну, веселя и подбадривая солдат. Ночная тревога пропала. Появилась новая, что с нами будет завтра? Отдохнув после ночи, после обеда, я ходил в санчасть проведать Волчкова. Пуля попала ему в пятку, раздробила шаровидные кости. Вася отвоевался, увезут его в тыловой госпиталь. Жизнь на передовой продолжалась. Потрескивали пулеметы, взрывались мины, где-то вдалеке давала о себе знать артиллерия, с воем высоко над лесом пролетали самолеты. Серьезных боев между нами и немцами не было. Наступательных действий противник не предпринимал.
Однажды в начале июля в штабе появилось какое-то оживление. Нас предупредили, быть в боевой готовности, не раздеваться и не спать. Вечером нас покормили и выдали какой-то сухой паек. С наступлением темноты нас вывели на передовую, мы окопались. Перед нами была поляна, за ней метров через пятьсот был лес, в котором находился противник. Лежим в сырых окопах, сон не берет, с тревогой всматриваемся в дальний лес. Где-то перед рассветом противник открыл огонь из артиллерии по нашей передовой. Вокруг нас стали рваться мины, снаряды. На передовую противника из-за леса летели снаряды нашей артиллерии. Воздух наполнялся дымом и пылью. Из леса появились немцы, они шли ходко, обстреливая нас из пулеметов. Немного подпустив немцев, мы открыли ружейно-пулеметный огонь. Появились убитые и раненые. Раненые, кто мог, стали отходить в тыл. Справа поляны по опушке леса показались танки, один, второй, третий. Шли они не быстро, но угрожающе стреляли из пулеметов. Сопротивление им не оказывали, наверно не было противотанковых средств, все было израсходовано при московской битве. На передовой не было ни команд, ни мудрого руководства. Чтоб избежать смерти или плена, мы поднялись и быстро побежали в лес. Народу было не много, группами разбрелись по лесу, отходили кто куда. В лесу мне повстречался казах. Узнав, что я из Казахстана, наверно как земляка, он с тревогой просил меня не бросать его в случае ранения, в свою очередь пообещал и меня не оставить если что. За день мытарства по лесу, мы растерялись с ним. Мы четверо автоматчиков, двадцатилетние парни, держались одной группой. Впереди нас уходили двое, один из них в командирской форме. Мы пошли за ними, не догоняя их и не теряя из виду. К вечеру, группой шесть человек, мы были в глухом лесу. В группе нас было четверо солдат из 924 полка и начальник штаба с адъютантом из соседнего 928 полка. Начальник штаба не “плакал” по оставленным солдатам своего полка, но очень ругал адъютанта за то, что тот не взял из штаба его плащ.
В это время при мне была шинель в скатке, в вещевом мешке лежал закоптевший алюминиевый котелок и запасной диск к автомату, из продуктов ни сухарика. Это было четвертого июля 1942 года, мы оказались в окружении. Теперь у нас была одна забота, как бы выйти из окружения. О питании старались не думать, взять все равно было негде. В лесу были ягоды, находили съедобные растения, грибы. Вода тоже попадалась, ручьи, лужи. Руководил в группе командир, мы подчинялись его советам. Подходили к опушкам леса, к дорогам, выходили к небольшой деревне, везде натыкались на немцев. В лесу нам никто из людей не попадался. Однажды вышли к дороге, осмотрелись. Дорога была грязная, разбитая. Слева послышался гул машины. Мы углубились в лес, наблюдая за дорогой. В открытой машине, которая шла на небольшой скорости, сидело четыре или пять немецких офицеров. Через несколько минут с той же стороны показалась группа женщин человек восемь-десять, юбки подоткнуты за пояс ноги в грязи. Командир вышел им навстречу, остановились, поговорили, побежали дальше. Оказалось, немцы взяли их на случай, если машина застрянет в грязи, они должны были ее вытащить. Так они будут бежать до следующей деревни, там их отпустят, а на дальнейший путь наберут новых. До этого момента я видел войну, убитых солдат, немецких и наших, немцы стремятся завоевать нашу страну, мы сопротивляемся, война есть война. После этого случая я увидел лицо фашизма, который пришел не только завоевать территорию, но и превратить в рабов людей наших.
Однажды нам повстречались двое в гражданских одеждах с карабинами за плечами. Командир отошел с ними в сторону, и они долго о чем-то разговаривали. Вернувшись к нам он объяснил, ночью нас партизаны выведут из окружения, а сейчас нам необходимо отдохнуть и выспаться. Пригревшись на солнце, мы заснули крепким сном. Проснулись мы вечером, было еще светло, но лучи солнца в лес не проникали. Командира с адъютантом и «партизанами» не было. «Партизаны» оставили нам на память свои карабины, автоматы, мой и товарища, с запасными дисками взяли себе. Нас осталось четверо. Теперь мы одни, без командира, решения принимали все вместе. Исходили мы лес вдоль и поперек, от Калининской до Смоленской области, выхода не было. Немцы над лесом выбрасывали листовки, призывали сдаваться в плен, обещали сохранить жизнь и хорошо накормить. Нас это не прельщало, несмотря на то, что мы отощали и ослабли. У нас ни у кого не было даже намека о сдаче в плен. Мы надеялись и верили, что выберемся из окружения.
В середине месяца в лесу появились люди. Они собирали по лесам разрозненные группы и направляли их в определенное место. В лесу стало оживленно, встречались люди, шли все в одном направлении. Сосредоточились мы на окраине леса. Перед нами было хлебное неубранное поле, которое нам предстояло пробежать. Слева виднелись дома какой-то деревни, занятой немцами. На рассвете, с той стороны, наши открыли огонь по противнику, отвлекая его на себя. Мы двинулись к полю. Не успели мы зайти на него, как на нас обрушился пулеметный огонь с чердака дома, стали рваться мины. Оказалось, по полю были натянуты сигнальные провода, которые мы зацепили ногами и выдали себя. Поле было пристреляно. Появились убитые и раненные. Раненных забирали и уводили с собой, убитые оставались лежать во ржи.
Это было 22 июля 1942 года, мы вышли из окружения. Нас отправили на формировку к станции Бородулино, Верещагинского района,  Пермской области. На формировку от нашего полка прибыло, кажется, 28 человек. Период формирования полка был самым приятным моментом в солдатской жизни. Не стреляют, не утомительные военные занятия, дежурства в караулах, на кухне, нормальное питание. Лето, кругом лес, ягоды, свежий лесной воздух, все это способствовало хорошему отдыху, накоплению сил, укреплению здоровья. Сформированный 924 полк 7 сентября 1942 года погрузили в вагоны для отправки на Сталинградский фронт. Я по-прежнему оставался в роте автоматчиков.
Начало осени было сухим и теплым, мы отдохнувшие ожидали отправления. Перед отправкой командир полка объяснил маршрут и порядок следования. Просил не отставать от поезда, объяснил, что надо делать если отстанем. Особенно предупредил ничего не покупать из съестного на остановках, могут быть специальные отравления. Но это предупреждение нас не испугало. Солдаты покупали огурцы и помидоры, грибы и ягоды, в результате санитарный вагон был заполнен больными. Попал в него и я. Однажды посетили нас командир полка и начальник санчасти. Они подходили к больным и спрашивали, что  болит. Оказалось, большинство было с желудочными болезнями. Командир выругался и стал кричать: « Я предупреждал вас, чтоб вы ничего на остановках не покупали!». Подошли ко мне. Что у него? Воспаление легких – сказала врач. Он поинтересовался моим здоровьем, спросил, как лечат, чем меня кормят. Говорю, ребята приносят мой паек. Как! Он опять вспылил, обращаясь к начальнику санчасти. «Вы, что не знаете чем кормить такого больного? Ему надо белый хлеб, масло, яйца». Она ответила, что таких продуктов у нее нет. «У вас есть деньги, покупайте и кормите. Приедем на фронт, убьет вас, там деньги вам не понадобятся». После этого разговора, он дал ей указания, на следующей станции меня высадить и сдать в госпиталь. Для меня это было неожиданным, и я стал просить его, чтоб меня оставили в части. Говорю – болезнь пройдет, я хочу остаться вместе со своими ребятами. Подумав, он согласился, но приказал лечить и кормить меня как положено.
После этого, мне делали уколы, давали лекарства, приносили кроме солдатского пайка белый хлеб, масло, галеты и даже мед. Болезнь прошла, я вернулся в сое подразделение.
Сейчас я часто задаю себе вопрос, почему я отказался от госпитализации? Ведь я видел войну, видел смерть, убитых своих товарищей, мог быть убитым сам. У меня появился шанс уйти от фронта, отлежаться в госпитале, а там видно было бы. Такой вопрос появляется только сейчас. Тогда его быть не могло. Шла война, противник угрожал отечеству, я должен был защищать его вместе со всеми.
К фронту мы добирались поездом, на машинах и пешком. За 53 года подробности того времени уже забыты. Вспоминаются только какие-то незначительные моменты или очень яркие фронтовые. Помню, были в какой-то деревне. Во дворе дома, где располагался штаб, стояла печь с вмазанным в нее чугунным казаном. Однажды штабной повар Афанасий Дрозд налил в казан воды, растопил печь и мне наказал, когда вода закипит,  указал, где находится мешочек с крупой, просил засыпать ее и помешивать. Сам ушел по своим делам. Мешочек я нашел и засыпал, стал мешать. Гречневая крупа быстро набухала и стала вываливаться из казана. Я позвал Афанасия, он подошел и ахнул, схватил ведро и стал выкладывать в него набухшую крупу. Каша «росла», он набрал еще в два ведра. Три неполных ведра поставил хозяйке в печь для допревания, в казане оставил, сколько надо было. Три ведра каши были переданы в батальонные кухни. До нашей деревни немецкие самолеты не долетали, но ближние к фронту – бомбили, было видно и самолеты и взрывы.
Однажды был привал в каком-то небольшом лесочке, в нем были молодые дубки и клены. Мы отдыхали, любовались красотами осеннего леса. В конце сентября 1942 года прибыли во фронтовую зону. Штаб полка и другие подразделения разместились в балке «Грачева». В глинистых кручах вырыли землянки. За балкой, в метрах  300 – 500, были окопы переднего края.
Во время войны, моя служба проходила далеко от населенных пунктов: в лесах, оврагах, балках. Иногда на пути попадались небольшие деревни, или хутора.
На Сталинградском фронте, от города Сталинграда, мы находились километрах в шестидесяти. Помню названия толи городов, толи станиц, Клетская и Вертячий. Наверно мы находились где-то между ними. Зарево пожара горящего города было видно не только ночью, но и днем, было видно дымовую завесу.
На Сталинградском фронте немцы не были такими наглыми как на Калининском, здесь они не выходили на бруствер окопа с губной гармошкой. Стреляли они, стреляли и мы. Активных военных действий пока не было, но что-то назревало, подтягивалась техника, подходили люди. Через балку летели снаряды дальнобойных орудий, пролетали самолеты бомбить немецкие объекты. В балку заходили «Катюши», давали залп и быстро уходили.
Немцы обстреливали наши позиции. Залетали снаряды и в балку «Грачева». Я находился в роте автоматчиков, был ближе к штабу, с атакующими в наступательных боях участвовать пока не приходилось. Я выполнял свои обязанности там, где меня поставили. Но это вовсе не гарантировало мне спокойную и безопасную жизнь. На передовой пуля или осколок снаряда находит цель в самом неожиданном месте. Полковой писарь Старосельский наверно мечтал закончить войну в Берлине здоровым и невредимым, но война, не считаясь с нашими мечтами, распределяла наши жизни по-своему. Он был аккуратным солдатом, всегда выбрит, подтянут. Однажды, сказывали, он тщательно прихорашивался, вышел из палатки и пошел по балке сверху вниз. Снаряд разорвался перед ним, осколками ему раздробило голову, сорвало скальп. Я вышел из балки, присел в сухой траве по нужде своей. Высоко надо мной прошуршал снаряд, второй пролетел ниже, третий с воем приближался ко мне, я плюхнулся вперед пластом на землю, одновременно за мной прогремел взрыв, осколки с визгом пролетели надо мной, слава богу, смерть прошла мимо меня.
В середине октября (16.10.42 г.) было большое наступление. Перед этим солдаты мылись в бане, меняли белье. Баня была устроена в большой палатке, где стояли две железные бочки-печки. На следующий день, рано утром, началась артподготовка. Пока гремели орудия всех мастей и калибров, солдат хорошо покормили, выдали по «сто грамм». Артподготовка длилась не менее часа, затем началось. Двинулись танки, пошла пехота, в воздухе появились самолеты. Для пополнения наступающих через балку шли непрерывным потоком колонны пехотинцев. Колонны в четыре ряда шли с утра до середины дня. Солдаты были одеты в новое обмундирование. Люди уходили как в прорву. Навстречу им пошли раненные. Шли они по одиночки, один за другим, опираясь на палки, ружья, кого вели под руки. Тяжело раненных и убитых убирали до ночи. Балку обстреливали немецкие дальнобойки, к ней прорывались немецкие самолеты, бомбили подходящие тылы.
В этот день был ранен в ногу Афанасий Дрозд. Увидел я его на носилках. Он попросил принести ему его вещевой мешок. Принес я его ему и оказался виноватым. Что у него было в нем, я не знал, но он сокрушался о какой-то пропаже. Возможно, у него были продукты: американская тушенка, икра или какая-нибудь вещь, но я этого не видел и естественно не брал. Расстались мы с ним недружелюбно. Через какое-то время после наступления полк сменил направление, мы переходили на новые позиции. Опять донская степь, на пути деревушки, хутора. Домов больших, порядочных мало – большинство приземистые мазанки.
Было это в ноябре 1942 года, наступали заморозки, выпадал снег. Однажды, после дневного перехода, вечером, мы подошли к небольшой деревушке. Домов было мало и всем нам разместиться в них на ночлег не представлялось возможным. Избы были переполнены солдатами, а те, кому не повезло попасть в дом, располагались во дворе, в сараях, теплицах. Некоторые ребята, и я с ними, зарылись в стог сена. Пригревшись _ заснули. Ночью стал пробирать холод. У меня замерзли ноги, стало щипать их. Вылез я из сена, размялся и пошел к избе. Дверь в избу была открыта, солдаты спали кто как мог: сидя, полулежа, вплотную друг к другу. Хозяйка не спала. Она попросила меня разуться. Отодрал я от ног смерзшиеся обмотки и портянки. Хозяйка положила их в печь. Я пристроился у порога, прижавшись к косяку двери, заснул. Утром, проснувшись, разбирали свою обувь, сухие и теплые обмотки, портянки. Подходили к Дону. При спуске в лощину, я ехал на трофейном велосипеде. Дорога была подморожена и припорошена снегом. Опыта езды на велосипеде у меня не было и, спускаясь вниз, я был не уверен, что съеду благополучно. Велосипед набирал скорость, а я не знал, как притормозить его, ножной тормоз не сработал, а на ручной – не обратил внимание. Я решил затормозить поворотом в обратную сторону. Думал, разверну, направлю его вверх, и он в гору не пойдет – остановиться. При повороте на наклонной поверхности, я упал вместе с велосипедом, больно зашиб ногу. Встал, потирая больное место, пошел по дороге вниз – велосипед остался лежать на дороге.
Дон был затянут льдом, но не настолько крепким, чтоб по нему прошли солдаты. Ночью таскали из ближних домов плетни, доски, бревна застилая этим лед, устраивали переправу. До рассвета перейти Дон не успели. Утром появились три немецких самолета. Солдаты забеспокоились, стали разбегаться, найдя укрытие падали на землю. Меня приютил и опекал пожилой солдат – Костя Мясников (он мне в отцы годился), звал он меня – теза (тезка). Он учил меня: теза, не падай лицом вниз при бомбежке с самолета. Ты наблюдай за пикирующим самолетом, и беги ему навстречу, перед падением бомбы ложись, она разорвется далеко сзади тебя. Самолеты, стреляя из пулеметов, сбрасывая бомбы, сделали два или три захода – улетели. На берегу были раненые и убитые. Кое-кто, из солдат закончил войну в реке подо льдом. Некоторые из них не увидели ни войны, ни немцев.

Продолжение следует.

Отредактировано lev milter (2016-12-23 22:28:53)

12

К. М. Маков. "Автобиография - воспоминания". Продолжение.

Сталинградский фронт – зима. Мы разместились в землянках-норах. Полк находился в обороне. Шла подготовка к наступлению, подходило пополнение людей и техники, велась разведка переднего края противника. В эту ночь нас было пять или шесть человек. Мы должны были проникнуть на передний край противника – добыть «языка». Ночь была холодная, буранило, по снегу тянула поднизуха. Мы в белых халатах подошли к кухне. Кто-то попросил пить. Повар Яша Глоба зачерпнул из котла ковшом,  напоил жаждущих. Потом, вроде и не нам, сказал: «вперед не рвитесь, но и сзади не отставайте». Мы прошли свой передний край, подошли к подбитому немецкому танку, который находился метрах в ста за передовой. Осторожно прошли еще какое-то расстояние, потом поползли. Кругом бело, видимость плохая, ориентиров - никаких. Я обратил внимание на  поднизуху, которая била мне в правый бок…это мне потом пригодилось.
Из ребят помню только командира отделения разведчиков - Огнева, да солдата цыгана-Жижко, который шел сзади и старался приотстать.
Остановились, лежа  в снегу. Разведчики, впереди, о чем-то совещались, потом встали и вполголоса стали рассуждать: «не может быть, чтоб мы прошли их». Раздалась пулеметная очередь. Огнев был ранен. Его товарищ и я стали уводить его, остальные разбрелись – отходили. Пулеметный огонь усилился…
Меня ударило в поясницу, прижало к земле, потом появилась обжигающая боль и тепло  - кровь стала смачивать живот и ноги. Огнев был ранен тяжело, сам передвигаться не мог. Я оставил их, хотел быстрее добраться до своих и прислать им помощь. В суматохе потерял ориентировку и через какое – то время вышел опять на Огнева. Он был жив…, его товарищ лежал в снегу, по лицу его текла кровь, он был убит.
Я вспомнил про поднизуху. Время прошло мало, ветер не мог изменить направления. Я повернулся так, чтоб мне дуло в левый бок, углубляясь в снег, пополз. Вышел я к танку. Цепляясь за гусеницы, хотел встать, чтоб быстрее дойти ногами – не получилось, боль усилилась, стоять не мог.
Дополз до своих окопов, где нас ждали командиры и санитары. Вперед меня пришел Жижко, но он ничего не мог сказать  об оставленных товарищах. Я рассказал, что там  в снегу  лежат тяжело раненый  Огнев и с ним  убитый (фамилии его  не помню). Объяснил, что найти их можно за танком, если ползти по моему следу. Два санитара пошли в бурю, навстречу пулеметным выстрелам. Наверно мой след частично замело снегом, санитары не сразу  вышли на Огнева. Но к утру его, еле живого, принесли в санитарную палатку. Остальные товарищи остались лежать в снегу.
Было это 31 декабря 1942 года
Только в кино разведчики бесшумно « снимают» часовых, уничтожают немецкий гарнизон, захватывают « языка» и без потерь, с трофеями, возвращаются в часть. Фактически было гораздо сложнее. Война – это не сплошные атаки с криками «ура» и стремительными, наступлениями вперед – это тяжелая  солдатская жизнь: длительные и изнурительные переходы, блуждания  по лесам и болотам, тяжелая физическая работа, сколько земли было выкопано и переброшено, без механизации, вручную, одной саперной лопатой.
Боевые действия в жизни солдата составляли незначительное время, для некоторых это исчислялось несколькими часами и даже минутами.
Из части нас, легко раненых, увозили в санях. Ехали мы по заснеженной степи. Из под снега кое-где торчали то рука, то нога отвоевавшего солдата. На дороге, при раскате, сани выбили бок убитого, ободрали его до ребер. Чьи они были – наши? Или тех, кто пришел завоевать нас?
Во время санной поездки  мы пересекли Дон и прибыли в эвакогоспиталь города Камышин. Дальше раненых везли на восток в вагонах по железной дороге. Ненадолго останавливались в эвакогоспитале в  Саратове, из Саратова  нас отправили на Урал. Прибыли в город  Верхний Уфалей  Челябинской области.
Ранение мое квалифицировалось легким, но в госпитале мне пришлось ходить полусогнутым три месяца. К середине апреля я  «выпрямился», а 23 апреля 1943 года  меня из госпиталя  выписали и направили в Черкасское пехотное училище в город  Свердловск, куда я прибыл 26 апреля.
Училище было эвакуировано с Украины из города Черкассы  и располагалось недалеко от Уктусских гор. В училище готовили командиров для фронта. Нагрузка на курсантов была очень большая: от подъема до отбоя  были заняты учебой или работой.
Зимой мы жили  в двухэтажном  корпусе, летом – в палатках. Условия в училище были хорошие. Учили нас грамотные, знающие свое дело, офицеры: командир батальона – майор Плетенецкий, стройный, подтянутый, культурный офицер старой русской армии; командир роты – старший лейтенант Назаров, коренастый, на вид суровый, но очень добрый человек; командир взвода – лейтенант (фамилии не помню), хороший строевик. Они были для нас и командирами, и учителями, и хорошими наставниками. Учили нас не только военному делу, но и культуре поведения.
В столовой нас кормили хорошо, там всегда дежурили офицеры, следили за правильностью раскладки продуктов, за порядком в зале. Первоначально, во время обеда, в столовой стоял шум, гремели ложки об тарелки, разговоры, выкрики. Однажды посетил нас майор Плетенецкий, приостановил обед, попросил тишины и  стал объяснять, как надо вести себя за столом. Рассказал, как надо пользоваться  ложкой, вилкой, ножом (это в столовой было), как сидеть за столом, как есть, не чавкая, широко не раскрывая рот. Все это мы воспринимали с интересом и старались выполнять. В последствии, во время обеда, у нас был порядок, как и положено для офицерской столовой. Учил он нас, как надо держать себя на улице: « Офицер должен быть примером  для других, всегда и везде выглядеть стройным и подтянутым. При ходьбе спина должна быть прямая, голова приподнята, взгляд – перед собой». Рассказывал это он нам перед строем, показывал, как это надо делать (у него получалось очень хорошо). «Даже в туалете надо держать себя с достоинством, сидеть прямо, негорбившись»… -  присел и показал, как надо сидеть в туалете.
Когда я вижу на улице, как некоторые идут, ссутулившись, с опущенной головой, я вспоминаю Плетенецкого и сам стараюсь подтянуться.
Однажды он приказал поставить спортивный снаряд – «кобылу» по дороге в столовую. В столовую мы ходили строем повзводно. Он останавливал взвод перед  «кобылой», разбегался и первым прыгал через нее (ему было лет около шестидесяти), а затем говорил: «Тот, кто не перепрыгнет, в столовую не пойдет"». И мы прыгали. Правда, первоначально это не у всех получалось, но через какое-то время  прыгали все, кроме отдельных увальней.
В училище были фронтовики, и только что призванные молодые ребята – люди разные. Однажды в училище случилось «ЧП» – у старшины из каптерки  украли мыло и белье. Доложили комбату. Он выстроил на плацу весь батальон, сокрушаясь, объявил: «В училище криминал! Как это могло случиться в училище будущих офицеров?!» Просил признаться и повиниться – тому наказания не будет. Батальон, опустив головы, стоял молча.
В училище готовили командиров для стрелковых подразделений: минометчиков, пулеметчиков противотанковых ружей. Учили нас всему, но по группам, была специализация. Я специализировался на командира минометного взвода. Материальную часть и теорию изучали в классах, тактику – в поле, лазали по горам, по лесам, зимой ходили на лыжах. Первое время были тренировочные выходы, а когда научились ходить на лыжах, уходили с полной выкладкой на весь день. Обед получали сухим пайком.
Кроме учебы, если были заявки от предприятий, нас выводили на работу. На УЗТМе мы собирали и грузили в вагоны металлолом. Работали мы на строительстве трамвайной дороги на улице (кажется) 8-ое марта, копали ямы для опор контактной линии. Однажды нам объявили, что пойдем работать на мясокомбинат. Мы обрадовались, подумали…там-то мы колбаски раздобудем. Пришли…двор большой, а мясом не пахнет. В складах лежали головки для снарядов «катюш», трубы-ракетницы, порох трубчатый, похожий на макароны. Мы привинчивали к головкам трубы, заполняли их порохом и готовые снаряды упаковывали в ящики. "Наелись колбасы вдоволь", к училищу подходили молча, без песен. Водили нас в кино и в театр. Помню, смотрели балет «Лебединое озеро» – очень понравилось.
В мае 1944 года занятия в училище закончились. Две недели не было ни занятий, ни работы, ждали из Москвы приказ о присвоении нам офицерского звания. В это свободное время давали увольнительные в город, ходили в кино или просто бродили по городу. Однажды в училище появился мужчина, он предложил работу… надо было выгрузить из вагона мел-пушонку, пообещав за это три литра спирта. Мы, наше отделение, согласились, но нужно было разрешение командира взвода. Когда мы ему об этом сказали, он нам ответил: «Вы мне не говорили, я ничего не слышал». Вечером, после отбоя, мы собрались и потихоньку вышли через лазейку, минуя дневальных. Пришли к проходной, вызвали заказчика, он показал нам вагон, дал лопаты и тачку, указал, куда разгружать. Зашли мы в вагон…пушонки было немного, в одном углу, и мы решили, что работы  здесь часа на два. Приступили к работе, воткнем  лопату в кучу, а поднять не можем, ее присасывает к низу как магнитом. Поднялась пыль, лезет в глаза, в нос, в рот, рубахи пропитались потом и пылью. Бились мы так до полуночи. Потом, то ли кто-то сообразил, или случайно, стали брать не из кучи, а с краю, по полу. Боже мой! Как мы раньше не догадались? Работа пошла легко и споро. К утру, мы работу закончили. В училище пришли до подъема. Возле умывальника  вымылись, простирнули рубахи и брюки, на утреннюю проверку  встали мокрые…заметил это только командир взвода. После завтрака до обеда отсыпались. После обеда пошли за спиртом. Заказчика нашего на работе не оказалось. Пошли мы на следующий день – тоже самое. Значит нас надули – подумали мы. Пошли на третий день он вышел, извинился, взял у нас чайник и принес его со спиртом. Разлили мы его по флягам и бутылкам, по бутылочке дали командирам взвода и роты, остальное закопали в палатке в землю.
Выпивкой в училище не увлекались, примером тому были сами командиры. Первоначально, правда, были отдельные нарушители, но их сразу пресекли.
Нарушителей отчислили на фронт, приказ по ним был объявлен перед строем батальона.
Приказ о присвоении нам звания «Младший лейтенант», был зачитан во время банкета, на прощальном обеде, где мы выставили оставшийся спирт на столы нашего взвода. Обед прошел в радостной и возбужденной обстановке.
Училище закончили, предстояла отправка нас на фронт.
7 июня 1944 года, эшелон с молодыми командирами был отправлен в Москву. В эшелоне, кроме нашего училища, были выпускники еще какого-то училища.
В Москву ехали свободные ото всех дел. В вагонах играли в карты. Мы, спаровались с Гришей Дубининым (свердловчанин), нам шла карта и мы всегда с ним был в выигрыше. До Москвы мы прошли с ним по всем вагонам. На выигранные деньги на остановках покупали что-нибудь поесть (выпивкой не увлекались).
В Москву прибыли на Белорусский вокзал. Оставшиеся деньги проели в ресторане. Помню взяли по бутерброду с сыром. Бутерброд состоял из кусочка хлеба граммов 100 и пластика сыра, толщиной с кальку – стоял бутерброд кажется 300 рублей.
В Москве мы пробыли недолго. Нас разбили на группы и расформировали по частям. Я попал в группу (5-6 человек), которая должна была отправиться на третий Белорусский фронт, в 63-й отдельный полк резерва офицерского состава пятой армии, который располагался в Литве, где-то за городом Каунас.
В группе, назначен был старший, ему выдали наши «личные дела» и проездные документы, указано было место и время прибытия.
Из Москвы пробирались по маршруту: Смоленск, Борисов, Вильнюс и где-то за Каунасом конечный пункт.
Ехали на попутных военных машинах по автостраде Москва-Вильнюс.
Перед Борисовом, автострада была разбита бомбежкой, проехали по объездной дороге мимо города.
Перед Вильнюсом, была остановка, это было, наверно, в июле 1944 года. Было тепло, рядом с автострадой, справа, было старое кладбище, где до революции хоронили знатных и богатых. На кладбище были дорогие надгробья, красивые ограды и памятники, всюду зелень: трава, цветы, декоративные кустарники. Некоторые могилы были вскрыты и разграблены. Запомнилась одна из них. Могила изготовлена в виде подвала. Стены выложены кирпичом, потолок железобетонный, в стене металлическая дверь, подход к ней по наклонным ступеням, и все это, засыпалось землей.
Могила была разрыта со стороны ступеней до двери. Замок, видимо, открыть не могли. У двери был отогнут верхний угол, через проем свободно пролезет человек (с момента вскрытия могилы она не засыпалась). В стене могилы, примерно полметра от пола, заделаны два рельса, на них лежали рядом три гроба, гробы литые, бронзовые, с красивым орнаментом. Крышки гробов были разбиты, в гробах виднелся прах и кости.
Историю этой могилы нам рассказал кладбищенский сторож. Он называл фамилию и чин человека, который хоронил в ней своих родственников. В могиле были похоронены до революции его родители. Во время революции был положен третий гроб, то ли жены его, то ли кого-то из детей. Сам он после этого уехал заграницу.
Грабили могилы какие-то пленные, которые, после революции, строили автостраду.
С левой стороны автострады были могилы немецких солдат – тысячи низких, четырехконечных крестов, стояли ровные по высоте и строго по рядам, вдоль и поперек. Кресты были белые и черные.
Ночевали в Вильнюсе. Помню комплекс зданий, состоящий из четырех или пятиэтажных домов, соединенных в квадрат. В середине, между ними, был просторный двор. Вечером с наступлением темноты во дворе показывали кино. Народу было много, солдаты, забывшись от войны, увлеченные фильмом отдыхали. Неожиданно, средь темноты, раздалась автоматная очередь. В толпе людей образовалось замешательство, появились раненные. Стреляли с крыши дома. Люди обстреляв нас, скрылись.
На коком-то участке пути, ехали на подножках товарных вагонов. В вагонах были гражданские люди (западники), нас в вагон не пустили. Подножки располагались заподлицо с вагоном, стоять на них было неудобно, пришлось висеть на руках. Оружия и какого-либо груза у нас не было. За спиной висел легкий вещевой мешок, но и он в это время казался пудовым. До конца перегона, когда поезд остановился, мы уже еле держались.
Где-то, к концу пути, по территории Литвы, мы шли пешком. Вечером, в небольшой деревне, остановились на ночлег. В избе, куда мы зашли, хозяева оказались добрые и приветливые. В доме были двое пожилых, муж с женой, и их сын с женой и дочкой, девочке было годика два-три. Пожилой мужчина был без ноги. Хозяева были разговорчивые, интересовались откуда мы и куда идем, какова жизнь в Союзе.
Пожилой мужчина рассказал о себе, в гражданскую войну он был в Москве, видел Ленина.
Возвращаясь из Москвы в Литву, при каких-то обстоятельствах, ему пришлось прыгать из вагона, при этом, он повредил себе ногу, ему ее отняли.
Нас покормили ужином. Хозяйка-мать попросила сына угостить нас яблоками из сада. Сын возразил: «Мама, на ночь яблоки?» Ничего, сказала мать, по яблочку не вредно. Угостили нас и яблоками.
Спать мы улеглись в сарае, на соломе, укрывшись шинелями.
Утром, простившись с хозяевами, пошли дальше. По дороге вспомнили прошедшую ночь и нас охватил страх. Мы беззаботно спали, не выставляя охраны, а в Литве были случаи, когда сонных одиночек убивали.

Продолжение следует.

Отредактировано lev milter (2012-06-26 20:23:04)

13

К. М. Маков. "Автобиография - воспоминания". Продолжение.

Как и когда мы прибыли к месту назначения не помню. Не помню имен и фамилии ребят, с кем вместе шли.
Гриша Дубинин остался в Москве, его взял к себе адъютантом какой-то офицер-родственник.
Было тепло, кругом зеленые поля, сады вдоль дорог и возле хутора.
Хутор стоял среди поля один, вокруг не было видно никаких строений. Это комплекс построек под одной крышей, он поражал добротностью и хозяйской продуманностью.
Не помню жилого дома, наверно я в него не заходил (в нем размещался штаб полка), а двор мы облазили весь. Все постройки были скомпонованы в виде замкнутого прямоугольника, внутри его был двор. В сарае были отдельные помещения для каждой скотины и птицы. Сарай был двухэтажный. В нижних помещениях размещалась скотина. На втором этаже, на добротном деревянном настиле, была сельскохозяйственная утварь, сбруи, следы хранения зерна и сена.
В комплексе построек были кладовые, амбары, погреба, баня, коптильня, где еще пахло свежей копченостью. Во дворе был колодец. Хозяев дома не было, ушли на запад.
Из резервного полка меня направили в 1224 стрелковый полк, 371 стрелковой дивизии, куда я прибыл 20 августа 1944 года.
Полк находился на формировке. Я получил назначение командира взвода противотанковых ружей. Где-то в сентябре полк перебазировался километров 50-60 на запад, к подступам границы Восточной Пруссии. В часть подходило пополнение, готовились к наступлению. У меня во взводе было два противотанковых ружья. Ружья громоздкие и тяжелые, к каждому ружью была коробка с патронами, тоже увесистая.
Из прибывшего пополнения, дали мне четырех солдат-украинцев. Ребята молодые, только что достигшие призывного возраста, хилые, физически слабые. Время было осеннее, днем пригревало солнышко, ночью были заморозки, выпадал снежок, ребята ежились от холода. За несколько дней до наступления, было комсомольское собрание. Нас, молодых ребят, принимали в комсомол, мы давали клятву биться с врагом не жалея жизни.
16 октября 1944 года, рано утром, началась артподготовка. Мы заняли позиции на переднем крае, расположившись с ружьями, по обе стороны дороги уходящей в сторону противника.
Плотноность огня была очень сильной. В воздухе стоял непрерывный вой, летящих через нас снарядов и самолетов. Впереди, на территории противника грохотали разрывы бомб и снарядов, содрогая землю и поднимая в верх  клубы пыли и дыма.
Артподготовка длилась долго, не менее часа. Нам казалось, что позиции противника, были разбиты и смешаны с землей, что впереди нас не осталось ничего живого.
Артподготовка закончилась вдруг. Наступила какая-то зловещая тишина. Утомленные ожиданием солдаты встали и ринулись в атаку. Пока было тихо, бежали врост. Вдруг по атакующим откуда-то полоснула пулеметная очередь. Кто-то запнулся и упал, бегущие стали пригибаться, замедляя бег.
Я, увлеченный атакой, налегке с одним автоматом вырвался вперед, мои солдаты, с тяжелыми ружьями, немного отстали. Обернувшись, пригибаясь, я голосом и жестами стал их торопить подтянуться. В этот момент, меня как камнем, сильно ударило в спину справа, я выпрямился и упал на нее. Рот сразу знакомился кровью, при дыхании чувствую бульканье через рану. Боли не чувствую. сознание не теряю.
В какой-то миг, в голове промелькнула вся моя прошедшая жизнь, приготовился к худшему.
Меня положили на носилки, стал слабеть и забылся.
Очнулся в большой палатке на операционном столе. Передо мной стояла женщина в белом, она мне показалась какой-то могучей и властной, оказалось, это хирург добрая и ласковая женщина. Она делала свое дело и непрерывно разговаривала со мной. Она задавала мне разные вопросы: откуда я родом, кто и где мои родители, была - ли у меня девушка и много других, тем самым отвлекала меня от боли и наверно успокаивала себя. Операция длилась долго.
Из полевого госпиталя раненных эвакуировали в Каунас.
20 октября 1944 года, нас сдали в эвакогоспиталь №2346, который располагался в каком-то клубе. На сцене размещался медперсонал со своим оборудованием, а в зале, кто на чем, лежали раненные. Я лежал около сцены, рядом со мной лежал такой - же бедолага как и я, молодой парень, в очень тяжелом состоянии. Почти у каждого больного были шефы – приходили девушки посидеть, в чем-то помочь, поговорить, иногда приносили подарки. Мне девушка принесла какие-то цветные брикеты. Мне показалось, что это конфеты, а она сказала, что их есть нельзя – это зубная паста.
Возле парня соседа, девушка дежурила постоянно, приходила даже ночью. Из их разговора было ясно, что у парня не было никаких родственников. Он однажды сказал ей: «плакать обо мне будет не кому». Парень умер, дувушка очень плакала. Вещей у него не было, была сберегательная книжка с каким-то небольшим вкладом. Обычно, в таких случаях деньги забирались в фонд государства, а эти решили отдать девушке, которая разделила с ним последние часы жизни и оплакивали его.
Мне сделали вливание крови. После этого, состояние здоровья моего ухудшилось, поднялась температура. Возле меня собрались врачи, сестра сделавшая вливание, почему-то плакала. Я подумал, что она в чем-то ошиблась и влила ни то что надо.
День и ночь температура держалась за 40, мне делали уколы, давали лекарство, я думал, что подходит моя очередь.
К утру температура спала, я почувствовал облегчение. Подошли врачи, они мне объяснили, что произошло. Девушка сдавшая кровь, была хорошего здоровья и физически сильная, кровь у нее хорошая. При вливании крови произошла сильная реакция, ослабший организм не смог с ней справиться, потому и произошло повышение температуры. Слава богу, что все обошлось благополучно.
В этом госпитале я пролежал примерно месяц. К середине ноября, раненных кого можно было траспортировать, готовили к эвакуации на восток.
Выдали мне мое обмундирование: шинель пробитую пулями, выстиранную гимнастерку с пятнами неотмытой крови, в левом кармане которой лежал новенький комсомольский билет, в правом, пробитые пулей два блокнота с таблицами стрельб и управления огнем из минометов.
Дали мне на память пулю, которая прошив меня, застряла в блокнотах правого кармана. В вещевом мешке лежала толстая тетрадь с конспектами из училища и записями прохождения службы.
Везли нас в плацкартном вагоне разместив по полкам в зависимости от состояния больного.
Напротив меня лежал пожилой солдат без ноги. Он сокрушался о том, как будет жить на одной ноге. Сбоку лежал молодой парень без рук. У него не было обеих кистей рук, парень был унылый, было от чего. Он с грустью говорил: «Я не могу даже пуговицу у брюк расстегнуть».
Я был ранен в спину справа, пулей на вылет, с повреждением легких, диафрагмы, печени и перелома шестого ребра, было потеряно много крови. Вторая пуля прошла подмышкой справа, порвав бок шинели. Третья пуля порвала снаружи правые рукава шинели и гимнастерки.
Я часто вспоминаю и говорю спасибо немцу, который стрелял из пулемета за то, что он вел огонь слева направо. Если б он повел пулемет справа налево, то все три пули могли бы прошить меня насквозь, уложив навечно на земле литовской.
28 ноября 1944 года, нас привезли в город Гусь-Хрустальный, Владимирской области, в эвакогоспиталь 1896.
Зима, город был в сугробах снега. Госпиталь располагался в здании техникума стекольного завода. Хорошие врачи и медицинское обслуживание, добрые и ласковые медицинские сестры и санитары, приветливые шефы со стекольного завода, все это способствовало хорошему лечению и выздоровлению раненных.
Через какое-то время я встал на ноги и был «ходячим больным».
Медицинская сестра, Шура-гусевская, добрая девушка, кроме лекарств, приносила в палату что-нибудь домашнего и угощала нас. Однажды, принесла половинки вилков квашеной капусты. Капуста была вкусная, мы ее с удовольствием съели.
Лечение продолжалось. К концу декабря я был уже в списке выздоравливающих.
Перед Новым годом, Шура предложила познакомить меня с девушкой, которая работала в аптеке фармацевтом.
На новогоднем концерте, в красном уголке госпиталя, мы оказались рядом, я и Катя Захарова. Мы познакомились в канун Нового 1945 года.
Недолго нам пришлось быть вместе и узнавать друг друга, так как, через две недели, я должен был уехать из госпиталя. Ходили мы несколько раз в красный уголок, в кино. Одни разок она меня уводила в аптеку.
Выписали меня из госпиталя 11 января 1945 года со справкой, в которой значилось, что я инвалид третьей группы, к военной службе ограниченно годен второй степени, с направлением в отдел кадров московского военного округа.
Бинты с меня были сняты но я еще ходил с креном в правую сторону.
12 января мне выдали мое обмундирование: белье, брюки, гимнастерку, шинель, шапку, сапоги и чей-то серый, прострелянный свитер.
Из госпиталя нас отправили в автобусе на вокзал. До автобуса нас провожали девушки – шефы. Не было при этом, ни крепких объятий, ни поцелуев. Они это делали каждый раз, при выписке больных из госпиталя. Помахали нам руками.
С Катей мы расстались по дружески, ни клятв, ни обещаний мы не давали. Она стояла в сторонке в белом халате с накинутым на плечи польто, грустная, наверно думала, что мы больше не увидимся никогда. Я уезжал с неопределенным чувством, сохранив в памяти ее приятный образ. На память Катя подарила мне стеклянный зеленный подстаканник и маленькую свою карточку.
Из Москвы меня направили в распоряжение облвоенкомата, в город Караганду (в то время Балхаш был Карагандинской области). Выдали мне проездной билет и денег на дорогу. В Караганду я прибыл 31 января 1945 г. Она была завалена снегом, на улице бушевала сильная метель и мороз стоял за 30. На вокзале я узнал, что есть недалеко барак – балхашская гостиница. Я разыскал ее. В бараке было пять коек и жарко натоплена печь. Хозяйке гостиницы я объяснил кто я, откуда и куда еду. Она приняла меня. Где находится облвоенкомат она не знала.
Потолкавшись на вокзале, я встретил парня, который тоже прибыл в облвоенкомат из какой-то карагандинской деревни. Места здешние он хорошо знал.
Шли мы с ним, сначала примерно полкилометра пешком, потом ехали в пригородном поезде, который состоял из трех стареньких вагонов.
Туда мы прибыли без приключений. В облвоенкомате дали мне направление в горвоенкомат Балхаша. Продлили проездной билет, денег и продуктов питания на дорогу не дали, сославшись на отсутствие их. А я хотя и ограничено годен, был еще военнослужащим.
Возвращались мы на вокзал во второй половине дня. Метель усилилась, мороз крепчал. На обратном пути поезд останавливался раза два для расчистки дороги, которую заносило снегом. На участке, где мы шли пешком, метров 150, пришлось бежать по открытой местности. Варежек у меня не было, руки сжав в кулаки, я держал в карманах. Я не почувствовал, как они у меня замерзли. Мне захотелось в карманах разжать пальцы – они не шевелятся. Я вынул руки и испугался, увидев их, они побелели и не гнутся. Парень предложил бежать до бани, которая была на нашем пути, недалеко от вокзала.
В бане, женщина налила в таз холодной воды, положила туда снегу и стала осторожно оттирать руки. Руки отошли. Я стал потихоньку шевелить пальцами, разминая их. Поблагодарив женщину, мы пошли своей дорогой. До вокзала парень одолжил мне свои меховые рукавицы. Руки покраснели, горят, пальцы покалывает как иголками.
На вокзале я зашел в буфет, взял 50 граммов спирта, который подавали в глиняных стаканчиках. Отошел в сторонку и осторожно, не проливая, стал лить спирт в руки и втирать его. Управившись с этой процедурой, я пошел в гостиницу.
Ночью руки болели. Пальцы сильно опухли, в кулак их сжать было невозможно.
До Балхаша, в вагоне, ехал больной после ранения, с обмороженными руками, без денег и еды.
Где-то по дороге, в вагон зашли девушки, из художественной самодеятельности, которые ехали в Балхаш с концертом. Они меня покормили, дали перчатки, чтоб я мог дойти от вокзала до дома.
В Балхаш я прибыл 4 февраля 1945 года со званием инвалид войны III группы.
Родители в это время жили в маленькой комнате в доме 7, в квартале «А». Дома был отец. Мать уехала в Новосибирск на облучение, у нее был рак матки.
Дома опухоль на руках опала, кожа почернела и стала сползать с пальцев как перчатки. Карагандинской историей я не на шутку испугался. Вернуться с фронта живым и оказаться без рук дома, было страшно.
Война для меня закончилась. Во время фронтовой жизни, смерть кружилась надо мной в восьми случаях. Слава богу она меня не коснулась.
Дома первым делом я пошел в больницу, началось обследование, сдача анализов, взяли меня на учет в тубдиспансер. Здоровье у меня было неважное, при ходьбе задыхался, отплевывался еще с кровью.
Горвоенкомат из армии меня не демобилизовал, направил работать в школу военруком. Во второй половине февраля я пришел в школу №1. Заниматься надо было с учениками 9-10 классов.
Работа эта мне не понравилась, да и по состоянию здоровья не подходила. В школе шум, в коридорах, во время перемен, стояла пыль, к тому же мне хотелось уйти в конструкторский отдел, надо было начинать учиться, осваивать специальность.
В первый день, при знакомстве, я представился «Константин Макарович», кто-то из ребят произнес «Милый дедушка» (помните письмо Ваньки Жукова). Потом, это за мной утвердилось, пошло по всей школе. Проходил ли я возле ребят в школе, или на улице, везде слышал «Милый дедушка», а «дедушке» не было еще и 23 лет.
Подал я заявление директору школы на расчет, она мне отказала, «мне нужен в школе военрук».
В школе, со мной встретилась женщина-завхоз, она сочувственно поинтересовалась мной. Я ей рассказал о себе. Так как я находился на учете в тубдиспансере, она посоветовала мне обратиться у врачу, что я и сделал. В больнице мне дали справку, что я нахожусь на учете в тубдиспансере и работать с детьми мне нельзя.
Эту справку с заявлением на расчет я подал директору школы, она безоговорочно его подписала.
26 марта 1945 года я вышел на работу в конструкторский отдел, где меня приняли на должность техника-конструктора. Рабфаковских знаний для работы конструктором явно было недостаточно, я стал думать об учебе. За время карлага и войны, знания, какие были, выветрились, поэтому об экзамене для поступления в техникум, нечего было, и думать, но в техникум осенью я все же пошел.
В техникуме оказалось только одно электротехническое отделение, а мне надо было механическое, что делать? Я рассказал об этом в отделе. Старшие товарищи мне посоветовали: «если там будет только одно отделение по выпечке кондитерских изделий, то все равно надо идти.»
Экзамен проводился формально, не строго, в виде собеседования. Поступали в техникум не молодежь из школы, а фронтовики и практики с производства, которые закончили школу перед войной. Набор был большой, более 30 человек. После начала занятий, с первого месяца, более слабые, стали отсеиваться.
Началась послевоенная жизнь, со всеми ее трудностями: неустроенность быта; карточные пайки продуктов питания; изнурительные очереди за всем и вся, иногда занимали их с вечера и ночь караулили ее, чтоб не потерять. Много работы и вечерняя учеба, все это изматывало и не оставляло свободного времени для отдыха.
Поменяли маленькую комнату на большую, 18-20 квадратных метров. В коридоре был цементный пол, ванны не было, кухня одна на всех. В этой квартире было три комнаты. В одной жила семья с двумя детьми. Хозяин работал на фабрике слесарем, они увлекались выпивкой, варили брагу, для крепости добавляли в нее махорку. Пили до одури, при этом были скандалы и драки. В третьей, маленькой комнате, метров десять квадратных, жила семейная пара без детей. Он работал бухгалтером в продснабе, она – продавцом в магазине, тоже выпивка, семейные разборки.
На работе у меня дела пошли неплохо, работа мне нравилась и я старался осваивать ее. В техникуме, тоже втянулся. Отец работал комендантом в бараке на Метрогородке. Мать – домохозяйка.
Через три месяца ходил на ВТЭК (врачебно-трудовая экспертная комиссия), где меня обследовали и продляли инвалидность третьей группы. Через какое-то время, интервал посещения ВТЭК, был увеличен до шести месяцев, потом через год, и только, 26 марта 1956 года мне была установлена инвалидность третьей группы – бессрочно с рекомендацией «работать по специальности, с ограниченным трудовым днем».
Мне 24 года. «Невесты» атакуют анонимно и открыто. Пишут записки, откровенно навязываются при встречах. Я и сам стал подумывать о женитьбе, только я на этот счет исходил из экономических возможностей. Я не думал о том, в какие «хоромы» приведу молодую жену. Во времена землянок и бараков, комната в квартире капитального дома, с центральным отоплением, с водой и канализацией, было уже роскошь. Я думал о другом, хватит ли нам двоим моего пайка, на случай, если жена не будет работать, прокормлю ли я ее.
Был я знаком с Зоей – девушка скромная, не навязчивая. Мать ее работала в столовой поваром. Дружили мы с Зоей недолго. Однажды, меня встретила женщина, работающая в той же столовой, спросила, дружу ли я с Зоей? Я ответил, да. Она меня предупредила, «если будешь дома у Зои, то ничего у них не ешь, ни пей, они собираются тебя приворожить, чем-то напоить». Вот такая доброжелательность.
Глупо, конечно, но после этого я находил всякие причины, чтоб не пойти с Зоей погулять, или сходить в кино. Так, постепенно, мы с ней расстались.
С Катей мы изредка переписывались. Я писал ей, как у меня идут дела на работе, в учебе. Она писала о своей девичьей жизни, в любви не объяснялась. Я все чаще стал думать о ней. Я понял, у нее появилась надежда и она ждет моего решения. В последнем письме я попросил ее приехать ко мне а Балхаш. Она ответила: «Одна я не поеду, если хочешь, приезжай за мной».
Об этом я сообщил родителям. Восторга ихнего я не увидел. Не было ни упрека, ни одобрения.
В июле 1946 года, я взял отпуск и собрался в дорогу. Мать, достала имеющиеся у нее деньги и с жалостью отдала их мне.
Ехал я поездом. В вагоне оказался попутчик – пожилой мужчина. Он тоже ехал в Гусь-Хрустальный. Как обычно в поезде, он поинтересовался зачем я туда еду? Я постеснялся сказать ему правду. Сказал, что лежал там в госпитале, еду к другу. При выходе из вагона в Гусь-Хрустальном, мне стало неловко, что я сказал человеку неправду. Я извинился и сказал ему цель моего приезда. Он пожелал мне счастья, мы с ним простились и разошлись.
В комнате общежития Катя была одна. Подруга, с которой она жила, предусмотрительно, куда-то уехала. 
Не было с нами ни родителей, ни друзей-свидетелей. Не у кого было спросить совета и благословения. Решали мы эту важную и ответственную задачу вдвоем.
Второго августа 1946 года, мы с Катей, пошли в ЗАГС. Не сопровождали нас машины с красивыми лентами, и с нарядной куклой, шли мы одни, пешком. В комнате ЗАГСа стоял простой стол. Не было ни музыки, ни цветов. Женщина, сотрудница ЗАГСа, заполнила бланк свидетельства о браке, размером с ладонь, выполненный на газетной бумаге. Мы расписались в книге регистрации. Женщина не поздравив нас, подала нам свидетельство о браке, как справку в коммунальной конторе. Мы вышли на улицу мужем и женой.
Был у нас и свадебный обед. Катя принесла с кухни какую-то кашу, достала колбочку со спиртом. Этим мы отметили начало нашей совместной жизни.
Началось хождение за расчетом. Начальник госпиталя, майор Благовидов, не сразу подписал Кате заявление на расчет. Катя была военнообязанной, а не вольнонаемной, и это осложняло ее расчет.
Мне пришлось ехать в облвоенкомат, в город Владимир, выпрашивать ее демобилизации. Получив разрешение облвоенкомата, Катю рассчитали и мы поехали к ней на родину, в деревню Суббочево, Тейковского района, Ивановской области.
Ее родные – Захаровы, крестьянская семья, родители работали в колхозе. Отец – Андрей Прокопьевич, мать – Дарья Семеновна, старшая сестра – Антонина, в замужестве Монастырская, живут в Котовске Тамбовской области. Младшая сестра – Зоя, в замужестве Кирпиченко, живет в Ачинске Красноярского края, брат – Владимир, живет рядом в городе Тейково.
В деревне нам устроили свадьбу. Собрались все захаровские родственники. Маковский был один я. Свадьба была хорошая, с гармонью, с песнями и пляской.
Отгуляв на свадьбе, нас стали собирать в дорогу. Упаковали сундук с приданым – его мы отправили багажом. С собой, в дорогу, был чемодан и сумки.
Ехать нам было далеко, с несколькими пересадками. Из Тейково, мы поехали не через Москву, где формировались поезда, я через Иваново на Новки, где проходил московский поезд в нашу сторону. Билеты у нас были взяты до Балхаша, но в Новках, на проходящий поезд, нам их не закомпостировали – не было свободных мест.
С приходом поезда, мы вышли на перрон. Попасть в вагон, через проводника, нам не удалось. Мы стоим перед вагоном с грустью думаем о том, что нам придется сидеть на вокзале еще целые сутки. Вдруг, перед нами открывается дверь нерабочего тамбура, оттуда выпрыгнул паренек и говорит нам: «заходите сюда». Мы быстренько зашли в тамбур и заперли за собой дверь.
Тронулся поезд. Мы были рады, что поехали. Тамбур был нерабочим, наполовину заполненный каменным углем и дровами. Двери мы подперли деревянным поленом. Прошли «через нас» проводник с ревизором. В вагон нас не пригласили, но и из тамбура не прогнали. Ревизор предложил нам, на следующей остановке закомпостировать билеты, что мы и сделали. Теперь мы ехали спокойно, на законном основании. Ночью Катя спала на чемодане, я тоже как-то устраивался. Однажды утром, мы увидели в двери разбитое стекло. Кто-то к нам пытался залезть. К нам он не попал, но шляпку Катину, висевшую на ручке двери, украли.
До Петропавловска мы ехали суток пять-шесть. Приехали, как черти грязные, в угольной пыли. На улице, под краном, кое-как отмылись. В Петропавловске мы пересели на поезд идущий в Караганду.
Караганда, в то время, была центром концлагерей. На вокзале бродили толпы бродяг и жулья, освободившихся из лагерей по амнистии в честь победы над фашизмом.
Из Караганды, в конце августа 1946 года, на восьмые сутки, мы прибыли в Балхаш.

Продолжение следует.

Отредактировано lev milter (2012-06-26 19:51:30)

14

К. М. Маков. "Автобиография - воспоминания". Продолжение.

Приводить молодую жену в комнату с двумя железными, казенными кроватями, и деревянным некрашеным столом, мне было неловко.
В дороге я объяснил ей в каких условиях мы живем, но она, кажется, мне не верила, полагала, что я нарочно это «приукрашиваю», чтоб предоставить ей сюрприз. Сюрприза не получилось. Я работал и учился в техникуме, времени, побыть нам побольше вдвоем оставалось мало, а находиться в компании моих родителей, без какого либо дела, ей было трудно. При этом были и недовольство, и слезы. Мне ничего не оставалось, как терпеть и переносить это. Ведь она не сама приехала к нам, а привез ее в Балхаш я.
Я сознавал, раз взял ее в жены, то обязан был обеспечить ей нормальную, благополучную жизнь. Чувствовал я ответственность и перед ее родителями, они расстались со своей дочерью, отправив ее со мной в далекий неизвестный им Балхаш, не зная совершенно меня и условия нашей жизни, они наверно поверили в мою порядочность, с надеждой, что дочь их не будет обижена. Не оправдать их доверия я тоже не мог.
Город Балхаш ей понравился: тепло, сухо, много солнечных дней.
В ноябре, 1946 года, Катя поступила на работу, воспитательницей в детский сад. Теперь она больше времени находилась в коллективе женщин и детей. Это ее отвлекало и успокаивало от домашних невзгод. Жизнь продолжается.
В мае, 1947 года, у нас родилась дочь – Тамара, забот прибавилось. Девочка была слабенькая, нуждалась в материнском уходе и Катя, в сентябре, с работы уволилась.
В какое-то время наши соседи, Клава и Иван Андреевич, жившие в маленькой ком-нате, вдруг исчезли. Работая в магазине продавцом, Клава собрала несколько дневных выручек,  и они из Балхаша, тайно сбежали. Приходила милиция, вскрыли дверь, комната была пуста. Эту комнату разрешили занять нам. Теперь у нас появилась своя комната, маленькая, но своя, отдельная. Из мебели у нас было: простая кровать, стандартная тумбочка, табуретка и Катин сундук с приданым. Детскую кроватку-качалку и кухонный столик я сделал сам, по-лучились хорошие.
Потом, когда у нас немного улучшилось финансовое положение, мы купили новую, полутораспальную кровать. Ножки были квадратные, желтого цвета, головки ножек и решетки спинок были светлые никелированные. Кровать была без сетки и без пружин. Пришлось положить на нее доски, а на них матрац и перину. Мы были довольны и рады этой покупке.
У нас не было знакомых «нужных» людей, я не стремился искать чьей-то поддержки, а старался добиваться всего сам. На работе я осваивал свою профессию конструктора. Кроме учебы в техникуме, мне приходилось дома штудировать техническую литературу, не-обходимую для выполнения конструкторских работ. Если надо было разобраться в теоретическом материале, или узнать какие-то формулы, для расчета, я не обращался к старшим товарищам, а брал литературу, и изучал нужный мне материал дома. Если после основательной проработки материала у меня возникали вопросы, тогда я обращался за разъяснением к старшим, опытным товарищам. Такое самообразование помогло мне быстро занять свое место в отделе.
В июле, 1947 года, меня переводят с должности техника-конструктора, на должность старшего инженера-конструктора. Это дало мне кроме повышения зарплаты, еще звание инженерно-технического работника (ИТР), а ИТРовцам, в то время, кроме хлебных карточек, давали талоны на продукты, которые отоваривались в «закрытом» магазине. В нем по талонам давали сахар, масло рыбу, фрукты и что-то еще, конечно, это не каждый месяц.
Мой непосредственный начальник – главный механик комбината, Азбель Авраам Айзикович, человек культурный, был грамотным инженером, хорошим руководителем и организатором, требовательный к себе и к подчиненным. Требовательный, но справедливый. Он был уважаемым человеком на комбинате и в союзных министерствах. Он оценил мое старание, во всем поддерживал меня и полностью доверял мне в работе. Ощущение доверия, оказываемого мне, было для меня наибольшим удовлетворением. В дальнейшем у меня с ним сложились хорошие производственные отношения. Совместно с ним мы проработали 30 лет, до ухода его на пенсию 1 января 1974 года. Он хорошо знал цену конструкторской работе, разбирался в чертежах, ценил труд конструкторов. С ним было легко и интересно работать.
Кроме работы и учебы, мы выкраивали время для отдыха. На квартале «А», в доме 10, был открыт клуб ИТР, в нем устраивались вечера танцев, встреча Нового года, и другие мероприятия. Ходили в кино. Летом, во время отпуска, ездили отдыхать в деревню Суббочево, я увлекался фотографией.
В 1949 году, на квартале «Б», строили несколько 2-х этажных домов. Я подал заявление с просьбой, выделить нам отдельную квартиру в новом доме.
В то время, чтоб получить жилье, люди годами состояли в списках на получение квартир, некоторые работники ждали их до самой пенсии, и уходя на нее, не были удовлетворены жильем.
Я никогда не стоял в очередях на получение квартир. Достаточно было моего заявления и ходатайства Азбеля, и наша просьба удовлетворялась.
Нам выделили 2-х комнатную квартиру в доме номер 13. Квартира небольшая, в ней не было ванны, но поначалу мы были довольны ей, хотя, для нашей семьи в 6 человек (родители, брат Павел и нас трое) она была явно мала.
Учеба в техникуме подходила к концу. За пять лет учебы, к дипломному проекту, нас осталось 13 человек. Занимался я усердно и целенаправленно. Какие мне нужны были предметы в первую очередь, мне подсказывала моя работа. Мне не хватало знаний математики, физики, сопротивления материалов, им я уделял больше внимания, не отставал и по другим предметам.
Программу техникума по сопротивлению материалов, я проработал летом, во время отпуска, в деревне Суббочево, лежа в траве за сараем.
Днем работа, вечером техникум, после занятий, до поздней ночи штудирование учебников и справочников. При скудном карточном пайке было очень трудно.
Однажды ночью, мать не спала, я готовил уроки по физике. Прочитал вслух условие задачи: «Почему мокрому и голому человеку кажется холодно?» Мать потихоньку хмыкнула и говорит «потому, что он голый и мокрый» – так просто.
Вечернее отделение техникума, без отрыва от производства, я окончил в июне 1950 года. Успешно защитил диплом и получил специальность «Техник-электрик по электрооборудованию промышленных предприятий».
Жизнь прошла в напряженном труде и в заботах обеспечения семьи самым необходимым. Родители не работали. Пенсии и пособия, неработающим старикам, в то время не давали, их должны были содержать работающие дети.
Отменялись продовольственные карточки, вводились талоны, все распределялось: продукты питания по карточкам или талонам, мебель и  дефицитные вещи – по спискам и по блату. За всем надо было выстаивать в очередях. Очередь за хлебом и за продуктами питания, очередь за билетами на поездку поездом или самолетом, очередь на получение жилья.
Наше поколение, наверно, половину своей жизни простояло в очередях, добывая самое необходимое для жизни, не заботясь о своем досуге и здоровье.
Закончил я техникум, на работе дела шли хорошо, вроде бы можно отдохнуть и по-жить спокойно в свое удовольствие, но нет, жизнь полна неожиданностей.
Однажды, на работе, меня вызвали в коридор. Подошел ко мне мужчина небольшого роста, то ли казах, то ли кореец, и стал меня умащивать как «кукушка петуха». Ты и честный и добросовестный работник, помоги нам, назвал организацию. «Ты бываешь в цехах комбината, разбираешься в конструкциях зданий и сооружений, там могут быть повреждения эле-ментов. Если ты это заметишь, обязательно сообщи нам». Я говорю: «По долгу работы своей, я обязательно это делаю и сообщаю обо всем главному механику». «Это хорошо, но если ты сообщишь еще нам, то мы примем более эффективные меры».
Я попытался отказаться, но он настойчиво жмет на меня. Вижу мне не отговориться, говорю «ладно, если, что замечу, сообщу». Он пожал мне руку. Мы расстались.
Через некоторое время, меня вызывают в здание, проходя мимо которого раньше, всегда охватывало какое-то неприятное волнение, хотелось быстрее пройти мимо его. Завели меня в комнату. Появился мужчина в погонах капитана, он тоже начал с похвалы меня. «Ты хотя и не комсомолец, но мы знаем, что ты честный человек и добросовестный работник. Нам тебя порекомендовали. Почему ты не в комсомоле, ты же на фронте вступал в комсомол? После ранения у меня пропала гимнастерка, а с ней и комсомольский билет. А дома надо было учиться, приобретать специальность, поэтому не захотел связывать себя с общественной организацией». «Мы знаем, что ты был в окружении, а как ты вышел из него»? «Нас по лесу, разрозненных солдат собрали в одну группу и организованно с боем вывели». «Прощупал» еще меня, уточняя какие-то данные, задания никакого не давал. Дал мне прочитать инструкцию и просил расписаться в ней. В ней было сказано, что я являюсь нештатным сотрудником НКВД,  должен добросовестно выполнять поручаемые задания и сохранять тайну причастности к организации. Я расписался.
Вышел я оттуда какой-то подавленный, в состоянии побитого человека.
На следующий день, на работе, появился тот первый посыльный. Он проинструктировал меня.
Я с работы домой ходил по улице Горького, или по теперешней Фрунзе, он определил мне маршрут по улице Ленина. Назначил день встречи – среда. Мы должны были встречаться с ним перед зданием техникума, молча, не останавливаясь, приветствовать друг друга рукопожатием. И в этот момент я должен был передать записку с необходимыми сведения-ми. Расширил он и обязанности мои. «Ты работаешь в коллективе с людьми, в цехах тоже встречаются люди. Поэтому кроме наблюдения за металлоконструкциями, прислушивайся к их разговору и сообщай нам кто, о чем говорит».
Я понял, меня завербовали в «стукачи». С этого момента я лишился покоя. На встречи я выходил, но никаких записок не передавал.
Через некоторое время, он опять появился в отделе. «Почему ты не передаешь сведения»? «Нечего передавать, у меня нет никаких данных». «Не может быть, чтоб ты ничего не слышал. Постарайся прислушиваться».
Несколько раз я еще с ним встречался, но никаких данных ему не передавал, их у меня не было. С понедельника до среды я не мог работать. Нервы мои были на пределе, это отрицательно сказывалось на работе и моем здоровье. Замечали ли мое состояние дома, и как реагировали на это, не знаю.
Он в четвертый раз появляется у меня на работе. Высказывает недовольство по по-воду моего молчания, начинает угрожать мне. «Если не хочешь, мы заставим».
Нервы мои сдали. Я заявил, что на встречи выходить не буду, и чтоб он больше ко мне не приходил. Расстались мы недружелюбно.
Повестку из военкомата мне принесли не домой, а на работу, приглашают явиться к начальнику 3-ей части. Начальник пригласил меня сесть и подождать его. Сам из кабинета вышел. Зашел уже знакомый мне капитан. «В чем дело? Почему вы нагрубили нашему агенту»? «Я не грубил ему. Он стал мне угрожать, а я сгоряча заявил, что на встречи с ним выходить больше не буду».
Я объяснил капитану, что не могу выполнять эту работу. С понедельника до среды я нахожусь в больном состоянии, не могу работать, попросил его освободить меня от этого дела. Он помолчал, потом тихо, спокойно говорит: «Хорошо, мы освобождаем тебя, но ты не должен никому; ни друзьям, ни родным говорить о нашей встрече». Я пообещал молчать и молчал.
Потом еще долго я просыпался по ночам, прислушивался, не постучат ли в дверь, слава богу, «пронесло».
Жизнь идет без останова, при любых обстоятельствах. В апреле, 1951 года, у нас родился мальчик – Толя.
Мать больная, отец не работает, Катя с малыми детьми – домохозяйка, мы с братом работали в конструкторском бюро конструкторами.
После женитьбы брата на Рае Плотниковой (девушка работала в КБ копировщицей), нам в квартире стало тесно, мы попросили дополнительную жилплощадь. Нам выделили двухкомнатную квартиру, в старом двухэтажном доме, по улице Фрунзе, в нее перешли Па-вел с женой и родителями. Мы в квартире остались одни. Приобрели мебель. Купили простую этажерку за 150 рублей и новый трехстворчатый шифоньер за 800 рублей. Вещь по тому времени была богатой и дорогой. Соседи с завистью разглядывали его, мы были довольны и рады новой покупке.
Жизнь улучшалась. Мы воспрянули духом, поверили в наше благополучие. Купили ручную швейную машинку.
Осенью, 1952 года, умерла мать. Бедная мама, сколько ей пришлось пережить за свою жизнь, сколько слез пролить. Она за свою жизнь даже «живое» кино не видела. Перед смертью она высохла как щепка, ничего ни ела, давали ей с ложечки что-то жиденькое, она и это –не могла проглотить. Попросила она смородинового варенья.
В то время на рынке Балхаша не было такого изобилия ягод и фруктов, как сейчас, огородники тоже еще не выращивали их. Я взял 100 рублей, обошел все магазины, варенья нигде не было. Я пошел в склады продснаба, там был знакомый кладовщик, но и в складах такого варенья не оказалось. Так и не мог я исполнить ее последнюю просьбу. Потом я это очень переживал.
В пятидесятых годах, во времена целинной эпопеи в Казахстане, брат с женой уезжают в какой-то совхоз, но сельская жизнь им не понравилась и они переехали в Алма-Ату, где и обосновались на всю жизнь. Сейчас они пенсионеры, живут в Алма-Ате, микрорайон Алмагуль, дом 23, кв.31. С ними живет сын – Костя, он не женат. Дочь Люба с мужем и сыном (Соловьевы) живут в Екатеринбурге.
Росли дети, наша квартира без ванны с плохой планировкой нас уже не устраивала. К концу 1953 года заканчивалось строительство большого четырехэтажного дома, на углу улиц Мира и Фрунзе. Я подал заявление на обмен нашей квартиры на новую. Просьба была удовлетворена. Мы ходили возле нового дома, любовались его архитектурой и балконами. Мысленно облюбовали большой балкон, двухкомнатной квартиры, на третьем этаже. Когда дом был закончен, я пришел в комхоз, узнать когда будут выдавать ордера. Начальником комхоза, в то время, был Жиров Михаил Васильевич. Я шутя сказал ему, что выбрал себе квартиру. Он спросил, на каком этаже? – говорю на третьем. Он развернул план третьего этажа – которую? Я пальцем показал квартиру. Он взял красный карандаш и написал на ней «Макову».
Весной 1954 года мы перешли в новую квартиру. Квартира просторная, двухкомнатная с ванной, на третьем этаже с большим балконом.
В квартире стали появляться новые вещи. Купили добротный сервант за 200 рублей, холодильник, пылесос, стиральную машинку, книжный шкаф, венские стулья и комплект мягкой мебели (диван и кресло-кровать). Мы были счастливы.
После смерти матери, отец перешел жить к нам.
В начале пятидесятых годов, в Балхаше открыли филиал Карагандинского политехнического института. Я сдавал экзамен, поступил на 1 курс. Ходил я на занятия несколько месяцев и понял, что не я его кончу, а он меня. Знаний особых в институте я не получил бы, а для практической производственной работы мне вполне было достаточно знаний техникума, поэтому я решил институт оставить.
Подрастали дети, увеличилась семья, моей зарплаты для нас стало не хватать, и Катя в сентябре 1954 года поступила на работу лаборантом в центральную химлабораторию БГМК. В этом же году, Тамара пошла в первый класс. Толя в детский сад. Дома за детьми присматривал отец. У нас забот прибавилось. Кроме работы на производстве, у нас появилась школьница, с ней надо было заниматься. Домашние дела в основном лежали на Кате. Время шло. В 1957 году пошел в школу Толя. Отец стал слабеть, здоровье его ухудшалось. У него на пальце ноги, появилась какая-то язва, которая начала распространяться на стопу, его положили в больницу, стопу отняли, но болезнь распространилась в голень, пришлось отнять ногу до колена. Отец эту операцию не выдержал, не выходя из больницы, он в декабре 1958 года умер.

Продолжение следует.

Отредактировано lev milter (2012-06-29 12:34:42)

15

К. М. Маков. "Автобиография - воспоминания". Продолжение.

Жизнь продолжалась. Мы работали, дети учились в школе. В 1965 году, Тамара окончила школу (11 классов), пыталась поступить в институты в Москве, в Ленинграде – не поступила. В 1966 году она поступила на вечернее отделение Карагандинского политехнического института в Балхаше и окончила его в 1972 году.
Будучи еще школьницей, к ней «привязался» парень – Виктор Тихонов. Он не учился и к работе был не очень прилежен. Зимой он где-то работал, а с наступлением лета, рассчитывался – устал, ему надо было отдыхать. У него были родители: отец, мать и старший брат.
Когда Тамара поехала в Москву, для поступления в институт, он поехал тоже туда (у него в Москве жил дядя) и конечно «помог» ей не поступить – они вернулись в Балхаш. Нам с матерью не нравился ни он сам, ни его настырность, а ей, было видно, он нравился. Потом у него умерла мать, и мы жалеючи сироту, согласились на свадьбу, стали готовиться, назначили день. Накануне свадьбы, у него заболел отец, его положили в больницу. Откладывать свадьбу ни жених, ни брат его, не захотели, она состоялась в субботу 25 января 1968 года. Свадьба была скромная, в нашей квартире. На свадьбе были мы Маковы, он с братом и кто-то из его друзей. После свадебного обеда, молодые пошли в больницу, проведать больного отца, и показать, что сын женился. Женитьба сына без участия отца, наверно, сыграла решающую роль на состояние больного отца, он на следующий день, воскресенье умер. Стали готовиться к похоронам.
Началась молодая семейная жизнь. Жили они в квартире вместе с братом. Потом, Тамаре, на работе, была выделена отдельная квартира, куда они и перешли.
В октябре 1969 года у них родился мальчик – Дима. Тихонов работой себя не утруждал, стал выпивать, жизнь осложнилась. Ему работать не хотелось, но очень хотелось иметь много денег. Он подружился с какими-то криминальными людьми. Однажды, куда-то исчез, его не было несколько дней. Когда он появился, стал хвалиться деньгами, доставал из карма-на горсть красненьких десяток, говорил «вот как надо зарабатывать деньги». Их компанией заинтересовалась милиция. Друзья разбежались, Тихонов тоже исчез из города, скрывался где-то под Москвой, потом переехал и обосновался в Москве. Там он промышлял каким-то не честным ремеслом и своего добился, его арестовали. Год он провел в заключении.
Трагизм в свадебный день оказался предзнаменованием неудач к дальнейшим бракам. Был Евгений Поляков, оставивший жену и малолетнюю дочь, работой себя не утруждал, работал фотографом на комбинате. Пришел без ничего, в стареньком демисезонном пальтишке, пришлось ей одевать его с ног до головы. В апреле 1974 года у них родился мальчик Костя. Когда Поляков «оперился», стал выпивать. Денег домой он не приносил, ему не нравилась домашняя еда, хотелось обедать в ресторане. В результате еще одна оставленная жена с малолетним сыном. Потом был молдаванин. Человек проживший 50 лет, не имел у себя ни двора, ни кола. Этот не долго отравлял нам жизнь, трагически погиб.
Был еще Иван. Он имел жену, двоих детей, сына и дочь. С женой был в разводе, пристроился к Тамаре.
Все эти «женихи», не строили семейную жизнь, а устраивались в ней.
Им было хорошо. Они интересовались футболом, хоккеем , боксом. Им хотелось по-быть с друзьями и выпить. Для поддержания своего здоровья попариться в бане с компанией друзей, на несколько дней уйти на рыбалку.
Закончив работу в 17.00 часов, а домой придти пьяным к 20-ти часам, считали нор-мой. Не было у них к ней ни любви, ни уважения. Наоборот, своими действиями они проявляли неуважение к ней и тем самым оскорбляли ее, а кое-кто поднимал на нее руку. Домашние дела они считали «это ее проблема».
Отчасти она сама в этом виновата. Она не выбирала себе спутника жизни, а подбирала брошенных испорченных мужиков, наверно полагала, что они при ней исправятся – «горбатого могила исправит».
В семье надо жить не каждому для себя, а друг для друга и вместе для детей. Жизнь, она жестоко наказывает тех, кто в ней неправильно ведет себя.
Повзрослели дети, появился внук, наша двухкомнатная квартира стала нам мала. По моему заявлению нам отдали освобождающую трехкомнатную квартиру, в доме 10 по улице Фрунзе, куда мы перешли в декабре 1969 года. Квартира большая, с хорошей планировкой. Стали обживать ее. Купили обеденный раздвижной стол и шесть мягких стульев, холодильник и кухонный шкаф, великолепный спальный гарнитур (6 вещей), письменный стол с вращающимся креслом.
Мы были на вершине счастья. Хорошая квартира, любимая работа, умеренная заработная плата, взрослые дети – живи, наслаждайся жизнью.
В 1968 году Толя закончил школу (11 классов), в мае 1969 года он был призван в армию. Служил в Туркмении. После окончания службы, Толя вернулся домой, поступил на вечернее отделение Карагандинского политехнического института в Балхаше, затем перевелся на дневное отделение Уральского политехнического института в город Свердловск.
Учась в институте, он познакомился с сокурсницей Галей Чернышевой, из города Каменск-Уральский. За год до окончания института, они поженились. 3 июня 1976 года у них была свадьба. Свадьба была организована в ресторане. На свадьбе, кроме нас родных, были их друзья – студенты. Свадьба пошла весело и интересно. 15 ноября 1976 года у них родился мальчик – Павлик. До защиты дипломных проектов Павлик воспитывался у ее родителей в городе Каменск-Уральский.
После защиты дипломных проектов в 1977 году, они взяли направление для прохождения производственной практики в Казахстан, на Байконур, в город Ленинск. Пока они там устраивались и обживались, Павлик жил у нас в Балхаше.
Вместо положенных двух лет, они прожили в Ленинске восемь лет.
В августе 1985 года они из Казахстана переехали на Урал, в город Каменск-Уральский, по пути заезжали в Балхаш. На Урале они прижились, имели работу, квартиру, дачу, машину. До 1996 года они почти каждый год приезжали к нам в Балхаш. В октябре 1990 года, у них родилась девочка – Ксеня.
Специально образованием детей мы не занимались. Мы с Катей работали, они как и большинство детей Советского Союза росли в детских садах, в школах, на улице и наверно, воспринимали наш личный пример. Мы старались их обуть, одеть, накормить, дать им возможность получить образование.
После войны (1941-1945 гг.) было модно музыкальное образование. Родители старались отдать своих детей в музыкальную школу, независимо, есть у ребенка музыкальный слух или нет. Отдавали и мы своих детей в эту школу. Тамаре покупали пианино, Толе - аккордеон. Мы с матерью были люди не музыкальные, и помочь им в этом деле не могли.
Тамара, хотя и закончила школу, музыкой не увлеклась. Музыкальное образование, это не легкое увлечение музыкой, а большой труд и весомая нагрузка к образовательной школе. Чтоб не отстать в общеобразовательной школе, Толе пришлось оставить музыкальную школу. Их инструменты, в дальнейшем, были проданы.
Занимался в музыкальной школе и Дима. Ему мы покупали кларнет. Его тоже музы-ка не заинтересовала, у него было другое занятие, он увлекался моделями самолетов.
Немного о внуках.
Дима был энергичный и любознательный мальчик. В школе он учился хорошо. Кроме школы, посещал дворовые клубы и дворец пионеров. Увлекался моделями самолетов, конструировал их и строил простые модели. Он был хорошим организатором среди ребят, выдумывал разные игры с ними, они тянулись к нему и слушались его. Дима брался за чеканку по металлу и пробовал даже вязать тапочки. Он собирал шарикоподшипники, мелкие электродвигатели, разные детали, мечтал построить летающий самолет. После окончания школы, он поступил в институт, на отделение самолетостроения, в городе Новосибирске из института был призван в армию. Служил он на Курильских островах. Служба прошла хорошо. После армии продолжил учебу в институте и закончил его в июне 1992 года. Время было переломное, рушился Советский Союз, направлений на производственную практику выпускникам не давали. Им выдали свободные дипломы, и они разъехались кто куда.
Дима познакомился с девушкой из Барнаула, туда и переехал. С Леной они поженились. Третьего июля 1992 года у них была свадьба. В день свадьбы, Ленины родители подарили им 2-х комнатную квартиру, началась молодая семейная жизнь. Лена студентка техно-логического института, Дима безработный молодой специалист. Обойдя несколько предприятий, в поисках работы, Дима устраивается мастером ОТК, в трамвайно-троллейбусное управление.
Дела на работе складывались неплохо. Спустя некоторое время, Диму назначают начальником техотдела.
Лена заканчивает институт по специальности инженер – конструктор по моделированию верхней одежды. Диму назначают главным инженером предприятия. У них две дочери. Вероника родилась 11 августа 1994 года. Настя родилась 27 апреля 1999 года.
Костя в детстве был слабеньким, болезненным мальчиком. В школе учился посредственно, особенного интереса к чему-то у него не проявлялось. В школьные годы немного занимался спортом, но увлечен им не был. Школу закончил в период распада Советского Союза, поступление в институт, в это переломное время, осложнялось, поэтому, он и не пытался поступать куда-то в институт. Он дважды окончил технологическое училище в Балхаше.
В один год он окончил его по специальности фотограф, а затем еще один год по специальности мастер по ремонту теле-радио аппаратуры. Одно время он подражал длинноволосым. Отращивал длинные волосы, ходил в порванных джинсах и в драной куртке, носил темные (под слепого) очки. Я боялся за него, думал он попадет под влияние друзей, которые могли бы втянуть его в употребление наркотиков. Мои опасения оказались напрасными. друзья его оказались неплохими ребятами, а подражание ими длинноволосым оказалось только подражанием, а не увлечением. Годам к двадцати Костя похорошел, стал серьезным юношей. Начал следить за прической и одеждой, его стали атаковать девушки, но он относился к ним как-то равнодушно.
Костю дважды призывали в армию, но каждый раз, его из Жезказгана возвращали по состоянию здоровья.
После школы, костя немного работал в механическом цехе токарем, но эта физически тяжелая и однообразная работа ему не нравилась. Потом он немного работал фотографом в частном ателье, оператором на телестудии, а затем перешел на работу в медицинский колледж по обслуживанию теле-радио аппаратуры. В колледже он познакомился с Наташей Ратай, студенткой колледжа. У них завязалась дружба и они 28 августа 1999 года поженилась. До поступления в колледж Наташа закончила балхашский техникум по специальности строитель. Летом 2000 года она заканчивает колледж по специальности акушерка.
25 июля 2000 года у них родился мальчик – Артур.
Костя немногословен, человек скрытый, нельзя понять, что у него на уме, о чем он думает. Он никогда ничего о себе не рассказывает, в делах своих ни с кем не советуется.
С июля 2000 года Костя работает в фотосалоне «Коника».
Павлик родился в Свердловске, первые месяцы жизни, пока родители готовились к защите дипломов, жил у бабушки в Каменске-Уральском. После окончания института, родители получили направление для работы на Байконур в город Ленинск. Павлик некоторое время жил у нас в Балхаше. Когда родители устроились и обжились на Байконуре, они Пав-лика забрали к себе. Прожив на Байконуре восемь лет, они в августе 1985 года переехали на Урал. Павлик учился там в школе, посещал компьютерный класс, учился хорошо.
После школы, он поступил в институт, в городе Екатеринбурге. До третьего курса учился нормально, но в 1997 году он заболел, пропускал занятия и его не допустили до зим-ней сессии, предложили перейти на второй курс, который он закончил летом 1997 года. Пав-лик был настырным и своенравным юношей, родители мало обращали на него внимания, предоставили ему свободу. Они говорили: «пускай привыкает к самостоятельности». Он и привыкал.
Далее из сообщения племянницы из Екатеринбурга Павлик женился на студентке, у них родилась дочь. Родители его жену не приняли, обозвали их оскорбительными словами. Павлик покидает родителей, уходит с женой. Будучи студентом третьего курса, он оставляет институт, устраивается на работу в нем вахтером, живет в общежитии института, жена с ребенком – у своей матери.
Последний раз, Павлик с родителями, был у нас в Балхаше в августе 1996 года, по-том связь с ними оборвалась. На наши звонки и письма мы положительных ответов не получали. У них в семье творилось что-то ненормальное.
Из сообщения племянницы:
Павлик поступил на курсы обучения для работы в казино.
Толя приезжал в Балхаш на похороны матери в конце декабря 1999 года, он сообщил, что Павлик курсы закончил, работает в казино, снимает квартиру в Екатеринбурге. Других подробностей о его жизни мы не знаем.
Мы с Катей честно и добросовестно работали. Мы не бегали с одного рабочего места на другое, в поисках работы полегче, а зарплату побольше.
Мы, как однажды, поступили на работу, так и трудились здесь до самого ухода на пенсию.
Катя окончила Ивановскую фармацевтическую школу в 1940 году, была призвана в армию, всю войну, как военнообязанная, работала фармацевтом в госпитале города Гусь-Хрустальный, Владимирской области. После замужества, в 1946 году, приехала в Балхаш, здесь она один год работала воспитательницей в детском саду. В 1954 году поступила на работу в центральную лабораторию комбината, где работала лаборантом до самого ухода на пенсию. На пенсию она ушла 18 декабря 1978 года.

Продолжение следует.

Отредактировано lev milter (2012-07-03 13:46:48)

16

К. М. Маков. "Автобиография - воспоминания". Продолжение.

На работу я поступил в технический отдел медьзавода 15 января 1938 года. Приняли меня на должность ученика копировщика. Мне повезло, я попал в дружный, молодежный, энергичный коллектив, в составе которого были грамотные, опытные инженеры старой закалки.
На заводе был период монтажа, пуска и наладки технологического оборудования. Конструкторы и чертежники работали в две смены, дневная обычная, и вечерняя, которая оплачивалась по отдельным нарядам из безлюдного фонда. Люди, жившие в землянках и бараках – общежитиях, домой не спешили. В отделе был патефон, гитара, был организован изокружок, вел его Василий Митрофанович Горбачев. Люди в отделе работали, учились, отдыхали. Наибольшим счастьем, в то время, в жизни людей, являлось строительство медьзавода в пустынной степи.
Это было нечто новое, грандиозное, казавшееся многим фантастическим, по размаху строительства. Работали много, но я не могу сказать, что труд их был тяжелым. Это был труд радостный, вдохновленный, творческий, а такой труд никогда не кажется тяжелым.
Мелкими, незначительными казались им, горящим в этом труде, неудобства быта и неустроенность личной жизни. Молодежь тянулась к знаниям, к станкам, к металлу.
Работа чертежника, а в дальнейшем конструкторская работа, мне нравилась, я увлеченно работал и учился. В этом отделе я проработал всю свою трудовую жизнь. Здесь я работал, учился, отсюда уходил на фронт.
Идя по должностной лестнице, я вырос от ученика копировщика, до начальника конструкторского бюро.
Работа для меня не являлась только средством обеспечения жизни, я ценил ее и за то, что она давала мне истинное удовлетворение.
За 60 лет, проработанных в отделе, у меня не было ни одного дня, чтоб мне не хоте-лось идти на работу. Я шел на нее с удовольствием и начинал работать уже по пути на работу. Я по дороге обдумывал какой-нибудь вариант конструкторской проработки. Конструкторская работа, это не изготовление чертежей, это сложная и ответственная умственная работа, с расчетами и эскизными проработками. Поэтому обдумывать какие-то варианты можно было вне работы, всегда и везде, ведь мысль, запавшую в голову, не обуздаешь, она всегда вертится в ней, до необходимого решения.
Чертеж, это конечный продукт конструктора, в нем сосредоточены мысли и расчеты конструкторской проработки.
Были мне предложения перейти на другую работу. Меня звал к себе начальник «Стальконструкции» Жуков – обещал оклад побольше. Звал к себе на работу и главный энергетик Я.И. Пессин – обещал спокойную работу. Обоим этим предложениям я ответил отказом. Мне нравилась моя работа и хорошие отношения с главным механиком А.А. Азбелем. Он ценил мою работу и доверял мне, а это главное для достижения нормальной и спокойной работы.
На пенсию я ушел 1 декабря 1998 года.
Кроме работы, на производстве, мы бывали в командировках. Катя была в Иркутске и на Урале. Я не любитель был командировок, но приходилось ездить в Жезказган, в Москву, на Кольский полуостров в Печенга-Никель. Был я в Норильске, Лениногорске, Усть-Каменогорске.
Мы не только увлеченно работали, но и хорошо отдыхали. Первые годы, пока были живы Катины родители, мы почти каждый год всей семьей ездили в деревню Суббочево. Отдыхали мы, каждый по отдельности (у кого когда отпуск и подвернувшаяся путевка), на курортах Крыма и Кавказа. Отдыхали мы в Алма-Ате, в санаториях, туристических базах и в доме отдыха «Балхаш».
Когда дальних поездок не предстояло, отдыхали дома в заводском профилактории, или просто в городе на берегу озера.
Катя отдыхала:
X-1963 г. – санаторий в Крыму;
XI-1966 г. – курорт «Цхалтуба» - Кавказ;
X-1971 г. – санаторий «Турксиб» - Алма-Ата;
X-1972 г. – санаторий в Сочи – Кавказ.
Я отдыхал:
XI-1960 г. – санаторий «Турксиб» - Алма-Ата;
III-1966 г. – дом отдыха «Воробъевка» - Боровое;
X-XI-1967 г. – санаторий в Ялте – Крым;
XI-1974 г. – санаторий «Строитель» - Абхазия.

Были вместе:
XII-1968 г. – Турбаза в Алма-Ате;
XI-1973 г. – дом отдыха «Балхаш» - Алма-Ата;
XI-1981 г. – дом отдыха «Балхаш» - Алма-Ата.

С 1937 года я увлекся фотографией. Занятие очень интересное. Во время отпусков делал много снимков.
Примерно с 1972 года я занимался бегом. Каждое утро в шесть часов я выходил на берег и там бегал. В летнее время после бега купался в озере. Бегом я занимался примерно до 1997 года.
Добросовестное отношение к труду поощрялось. За хорошую работу нам давали по-четные грамоты, значки, медали, иногда небольшие денежные премии, или подарки.
Награды выдавали на собраниях, в торжественной обстановке.
Было приятно получить их, сознавая, что твой труд замечен и оценен.
У Кати имеется шесть медалей и значки: «Ударник 9-ой пятилетки», «Победитель соцсоревнования 1976 г.», «Ударник коммунистического труда 1964 г.». К знаменательным датам от дирекции комбината и профкома, ей объявлялись благодарности с занесением в трудовую книжку, выдавались денежные премии и подарки. Катя избиралась депутатом гор-совета.
Я имею орден «Отечественная война 1-ой степени», 14 медалей и значки: «Победитель соцсоревнования 1973 г., 1974 г., 1976 г.»; «Ударник 9-ой и 10-ой пятилеток», имею во-семь «Почетный грамот».
К знаменательным датам от дирекции комбината и профкома мне объявлялись благодарности с занесением в трудовую книжку, выдавались денежные премии. А сколько было поздравительных открыток и памятных адресов, присылаемых ко дню рождения, к праздничным дням, от друзей, коллег, товарищей по работе.
Все эти награды и поощрения материальной ценности не составляли, но благодаря этому, создавались благоприятный психологический настрой, хорошее радостное настроение людей, повышение работоспособности и желание работать лучше. Работа не казалась трудовой повинностью, она давала людям удовлетворение.
Здоровье. За свою трудовую жизнь мы с Катей не стонали и не охали, по больницам не ходили, на здоровье не жаловались. Кроме простудных заболеваний и болезни зубов, других серьезных заболеваний у нас не было до старости.
В молодые и зрелые годы Катя на головную и сердечную боли не жаловалась, но иногда принимала таблетки «цитрамон». Будучи уже на пенсии, она иногда говорила « сердце как-то трепещет». Чаще стала принимать «корвалол», «валериану», «цитрамон».
В 1997 году у нее заболели ноги, расширились вены, появилась боль в ногах. обратились к врачу, она ей выписала мази для натирания ног, лекарства от сердца. Катя мазала ноги, бинтовала их, принимала рекомендованные лекарства, но проку от этого не было.
В 1998 году у нее правая нога при ходьбе слабела, и как она выражалась, превращалась в «вату». Она при ходьбе на улице стала падать.
Вызывали врача, признали склероз головного мозга, выписали соответствующие лекарства, улучшения не было, болезнь прогрессировала.
В начале 1999 года она перестала выходить на улицу. Дома, по квартире, ходила с трудом, часто падала.
В конце мая Катя окончательно заболела. В июне она лежала пластом, не разговаривала, плохо ела, лицо у нее было безжизненное.
Я, в это время, после операции лежал в больнице. Пока я был в больнице, с бабушкой дома был внук Костя. Он где-то через друзей достал пилюли каких-то питательных веществ двух видов, витамины в таблетках и банку фруктового порошка для коктейля американского производства и стал этим лечить ее. Она немного ожила, у нее появился аппетит, стала потихоньку ходить по квартире.
Катя заметно слабела, по квартире ходила с трудом, поддерживаясь за мебель, за двери, чаще я ее поддерживал за руку.
Однажды после обеда я ее уложил спать, укрыл одеялом, поцеловал. Она тихонько сказала: «Хорошо, что ты у меня есть».
Она перестала разговаривать. Иногда говорила, правда тихо, а если скажет, что-нибудь, то это , что-то непонятное, невразумительное.
Поэтому она чаще сидела молча, какая-то сосредоточенная, тихая, кроткая. Все время теребила полы халата, или скручивала их. У нее наверно боли нигде не было. Она ни на что не жаловалась, не стонала, не охала.
28 августа 1999 года Костя женился, после регистрации молодые пришли к нам, по-казаться бабушке. Она вместе с ними выпила рюмочку шампанского, но уже не понимала, в честь какого события собрались люди.
В сентябре стала слабеть память, она перестала узнавать нас: меня, детей, внуков. Она заметно худела.
16 ноября Кате исполнилось 77 лет. Она лежала грустная, взгляд был пустой, невидящий.
В начале декабря подтягивала левую ногу, доставала рукой голень, стонала, наверно ей было больно. Я массировал ей ногу – успокаивалась.
Появились пролежни на спине и на бедрах.
В середине декабря ела плохо, долго держала пищу во рту. Заметно слабела, вздрагивала, появилась сонливость.
20 декабря, не сидит, клонится к низу, чай не приняла.
21 декабря, утром чайной ложечкой приняла пол чашечки чая с молоком и медом. Днем дышит тяжело, дыхание прерывистое. Мы поняли, что она скоро отойдет в мир иной. Я все время находился возле нее. Господи, как тяжело быть возле больного, дорогого тебе человека, видя что она умирает, а ты помочь ей ничем не можешь. Вечером пришла Тамара с работы и осталась ночевать у нас. Она занималась своими делами, я сидел возле больной, взяв ее руку в свою, следил за ее дыханием и ждал может быть в последний момент она произнесет какое-нибудь слово. Она лежала тихая безжизненная. Вдруг ее рука в моей руке ослабла и голова наклонилась в сторону, я поправил голову и понял… Катя умерла 21 декабря 1999 года в 22 часа, ни сказав ни слова, молча. Царство ей небесное. Закрыл ей глаза, сложил руки. Она лежала спокойная, лицо маленькое без старческих морщин, гладкое как у девушки.
Причина смерти: острое нарушение мозгового кровообращения. Атерослекроз головного мозга.

Окончание следует.

Отредактировано lev milter (2012-07-03 00:45:59)

17

К. М. Маков. "Автобиография - воспоминания". Окончание.

У меня, кроме болезней, которые были в детстве и в юношеские годы, серьезных заболеваний в зрелом возрасте не было. По больницам я не ходил, лекарствами не увлекался. Были простудные заболевания в весенне-осенние периоды, тогда давали о себе знать ранее болевшее ухо или ранее болевшие и получившие ранение в войне легкие.
Примерно в 1984-85 году, у меня появились первые признаки аденомы (слабая прерывистая струя). Я не очень хорошо знал, что это такое, считал это старческой болезнью и думал, что так должно быть, тем более, сильной физической боли я не ощущал. Но в это время, ежедневно один раз в году я болел. Болезнь начиналась зимой, весной или осенью, как правило в пятницу.
День я работал нормально, самочувствие хорошее, признаков болезни не наблюдалось. Вечером дома, после ужина, появляется слабость, перед сном начинался озноб и повышение температуры. В субботу вызывали врача. Выслушав мой жалобы, врач говорил: «на-верно воспаление мочевого пузыря. Что принимаете»? Катя покажет таблетки бисептола. «Продолжаете принимать их, а в понедельник обратитесь к своему врачу».
Утром в понедельник температура нормальная. Прихожу к врачу. «Как себя чувствуете»? говорю слабость и усталость какая-то. «Ничего, идите работайте, почувствуете плохо – приходите».
Хуже не было, состояние здоровья за неделю нормализовалось, я продолжал работать. Так болезнь проявлялась ежегодно один раз в течение 3-4 лет. Мочился слабой струей, иногда с незначительной болью.
Весной 1988 года, также в пятницу, я заболел. В понедельник явился к участковому врачу. Прежнего врача не было. В кабинете была женщина молодая, стройная, красивая и обаятельная – врач Маркина Наталья Владимировна. Выслушав мои жалобы, она не отправила меня на работу, а взялась за мое лечение. Она исследовала анализы мочи и крови, на-значила лекарства, там где в чем-то была не уверена, водила меня в соседние кабинеты к опытным специалистам на консультацию. Дала направление к уролог. Заключение уролога - аденома. Маркина сказала: «эта болезнь не излечивается, ее надо оперировать». Рекомендует лечь в больницу. Мне в больницу не очень хотелось. Когда я поправился, со здоровьем стало все нормально, а «слабая и прерывистая» меня не очень удручала, я на операцию пока не решался, продолжал работать. Истоки болезни никуда не делись и я опять заболел. Появился озноб, повысилась температура. Наталья Владимировна исследует анализы мочи и крови, выписывает необходимые лекарства, рекомендует лечь в больницу. Болезнь затянулась, держится повышенная температура, мочился с небольшой резью. Я решаюсь на операцию. Маркина в мае 1988 года дает мне направление. В пятницу мы с Катей пошли в больницу. У меня повышенная температура, настроение удручающее. В приемном покое меня не приняли. «Это направление не действительно, надо направление уролога». Разговор окончен.
Из больничного городка мы пошли в городскую поликлинику к урологу. Выслушав мою просьбу, она поинтересовалась «мочитесь сами»? Да. «Идите домой, подлечитесь, а тогда придете я возьму вас на учет».
Не совета, не рекомендации как подлечиться она не дала. Мы пошли домой. Я размышляю, раз специалист не торопится направлять меня на операцию, значит болезнь не так уж и страшна.
В понедельник иду к Маркиной. Она меня подлечила. Здоровье нормализовалось, я продолжаю работать. Идти к урологу, вставать на учет у меня желания не было. «Слабая и прерывистая» меня не беспокоила.
Однажды, на автобусной остановке, Наталья Владимировна сказала: «В некоторых случаях аденому лечат клюквой». Как там лечат я не знал, но сообщение принял как рекомендацию. У меня была возможность клюкву получать с Урала и я ее года 2-3 (протертую с сахаром) постоянно принимал. Не помню было ли у меня от этого улучшение, но хуже не было. Чай с клюквой я пил с удовольствием.
Артериальное давление у меня в юности, да и в зрелом возрасте, было нормальное 120/80. Вес тела соответствовал моему росту в сантиметрах минус сто. Не помню с какого времени у меня повысилось артериальное давление. По состоянию здоровья я этого не ощущал.
В 1996 году, при поступлении в профилакторий, у меня было давление 200/100. дежурная врач забеспокоилась, а я чувствовал себя нормально. Врач посоветовала в течение 10 дней проверять давление. Результат 10-ти замеров от 130/70 до 200/100. Среднее получается 155/85. В 1989 году, в газете «Ветеран» №27, было написано. «Для людей пожилого возраста (60-74 лет), нормальным считается артериальное давление до 160/95 мм рт. ст».
Я полагаю, что мое давление соответствует написанному и в дальнейшем принимал это как нормальное.
Время шло, я продолжаю работать, состояние здоровья вроде бы нормальное, на «слабую и прерывистую» не обращал внимания. Примерно в 1995-96 году у меня появляется еще болезнь – ночное недержание мочи. Болезнь, как говорят, ни сказать, ни показать. Боли, как таковой, у меня не было, было неудобство и моральное не удовлетворение. Наша лживая стеснительность не позволяла обратиться с этим недугом к врачу.
Когда мне надоело возиться с мешочками, я поведал об этом врачу. Наталья Владимировна порекомендовала мне лекарство, написала рецепт сбора лекарственных трав, дала направление к урологу.
Когда я объяснил урологу с чем пришел к ней, она с удивлением сказала «как так»? говорю вот так, ночью не держится моча. Уролог проверила «своим прибором» (пальцем) наличия аденомы, спросила сколько раз я встаю ночью. 2-3 раза – сказал я. «Ну это нормаль-но».
То, что я ночью встаю 3 раза – нормально, а что мне делать с моим недугом она не сказала, не порекомендовала мне лечь на операцию, не взяла меня на учет. Что делать? «Специалист» сказала нормально - значит нормально. Я продолжаю работать, боли нигде не ощущаю, но внутренний процесс постепенно продолжает подводить меня к финишу.
Я всю жизнь (60 лет) на работу и с работы ходил пешком. Приятно было видеть как на твоих глазах строился завод и город, «росла» телевизионная вышка. По дороге я рассматривал людей, деловито спешащих на работу, воробышек прыгающих под ногами, любовался голубым небом и облаками плывущими высоко в нем. Я испытывал от ходьбы огромное удовольствие и заряжался какой-то бодрящей энергией на весь день.
Осенью 1998 года появилась усталость, боли в коленях, тяжесть в ногах. На работу стал ходить только до 21-го квартала, а дальше ехал в автобусе. В это самое время начала болеть Катя. При ходьбе на улице она стала падать. Чтоб помочь Кате и облегчить ей домашние заботы я с 1 декабря 1998 года на работе беру расчет и сразу иду в больницу.
К этому времени состояние моего здоровья выглядело так: высокое давление; слабость организма; сухость во рту; во рту появился неприятный привкус; я не ощущал вкус пищи; жажда – мне хотелось пить что-то подкисленное, чай со смородиной, минеральную воду, квас; болит голова (затылок).
Наталья Владимировна лечит от анемии, ведет меня к кардиологу и стоматологу. Кардиолог выписывает таблетки снижающие давление. Стоматолог почистила камни, выпи-сала полоскание для рта и витамины. Принимаю прописанные мне лекарства, хуже не было, не было и лучше.
С начала 1999 года заметно стала слабеть Катя. Она перестала выходить на улицу, дома по квартире ходила с трудом, часто падала. Я перестал обращать внимание на свою болезнь, беспокоился за ее состояние и старался как-то помочь ей и облегчить ее страдания. В мае она слегла. Вызвали семейного врача из СВА. Кати выписали лекарство. Врач обратила внимание на меня – выписала направления для сдачи мочи и крови на анализ. На следующий день, с трудом, пошел узнать результат анализов. Мне предлагают, завтра утром, выпить литр воды и пойти в больничный городок на УЗИ. Я чувствую, что ни дойти туда, ни донести выпитую воду я не смогу. Физической боли я не испытывал, но с каждым днем становлюсь слабее и слабее.
К этому времени имею полный букет расстройств моего организма. К имеющимся «болячкам» у меня появились новые: пропал аппетит; при ходьбе выпадает геморройный узел; стали гноиться глаза; одолевает жажда – я много пил. Утром, после сна, я боюсь вставать с постели, состояние препротивнейшее, паническое, мне не хочется жить.
В начале июня дочь везет меня в заводскую поликлинику, прошу направление в больницу. Наталья Владимировна дает направление.
9 июня, 1999 года, в приемном покое больницы, после регистрации меня приглашают на УЗИ. Девушка, работающая на приборе, только включила его и воскликнула: «Это не наш больной! Его надо в урологическое». Дежурная врач дает указание сестре: «Быстро поднимите больного в лифте и передайте там с рук на руки».
После некоторых формальностей по оформлению, меня поселили в отдельную пала-ту и сразу приступили к обследованию. Брали мочу и кровь для анализа, проверяли прибором УЗИ, водили на рентген. Во второй день врач-уролог на своем приборе УЗИ обследовал меня еще раз. После этого меня пригласили в процедурный кабинет. Выпускали накопившуюся мочу через мочевой канал. Было взято сначала 1,5 литра, а затем еще с литр, темной до черноты жидкости. Лежа на столе, я понял, что такое аденома. Это не «слабая, и прерывистая», а гораздо сложнее и опаснее для жизни.
Оказывается «слабая и прерывистая» не полностью выводила мочу из мочевого пузыря. Она там постепенно накапливалась, старела, превращалась в какую-то отравленную жидкость и расходилась по организму, заполняя собой кровеносные сосуды. Организм был отравлен, оказались нарушенными все жизнеобеспечивающие органы организма, жизнь его медленно но заметно угасала.
Во второй половине дня, в палату зашел врач. Он не спрашивая согласия, категорически заявил: «завтра делаем операцию». Делайте.
11 июня мне сделали операцию. Операция не сложная и не болезненная. Мне в мочевой пузырь врезали трубочку, через которую моча выводиться наружу. Началось интенсивное лечение.
К концу недели я почувствовал облегчение. Я еще плохо ел, не было аппетита, но мне уже захотелось жить.
18 июня меня из больницы выписали.
Дома больная жена. Я, после операции, еще больной и слабый. Дальнейшее лечение проходило в заводской поликлинике. Я стал поправляться, появился аппетит. Но моя болезнь была ничто по сравнению с болезнью умирающей Кати, она слабела и угасала с каждым днем. Я не обращая внимания на свою болезнь, старался помочь ей, облегчить ее положение.
Катя умерла 21 декабря 1999 года, к моей физической болезни прибавилась душевная. Мне надо было идти на повторную операцию, но по состоянию здоровья, я к этому был не готов.
Операцию сделали 19 апреля 2000 года. Операция была не сложная и не болезненная, делали ее на аппарате «Простатрон». 22 апреля я из больницы был выписан.
После операции прошло пять месяцев – положительных результатов не получилось.
Уролог посоветовал сделать повторную операцию на «Простатроне», которую вы-полнили 13.10.2000 г.
Прошло три месяца, нужного результата не получилось, хотя, сдвиги были. Иногда (редко), понемногу тоненькой струей проходит через канал.
Решил больше не экспериментировать, чтоб не сделать хуже.
Остаюсь с трубочкой, это меньшее зло против того, что я имел раньше. Общее со-стояние моего здоровья, в настоящее время, я полагаю – удовлетворительное. Все органы функционируют нормально. Что будет дальше, поживу, увижу.
Главная боль у меня сейчас, это одиночество – нет со мной Кати.

- § -

Закончилась публикация "Автобиографии - воспоминаний" К. М. Макова.
На этом портале будут продолжены публикации некоторых его заметок,
наблюдений, размышлений. Приходите на портал.                 Л. М.

Отредактировано lev milter (2012-07-05 16:54:37)

18

Лев, огромное спасибо за публикацию воспоминаний Константина Макаровича Макова!  :love:

В его описаниях собственной жизни не только отразилoсь в хронологическом порядке всё, что с ним лично происходило, но отображена жизнь людей- соратников Макова по времени- в городе Балхаше. Мне лично очень понравилось, как он пишет о своей жене Кате, его чувство ответственности за её, свою семью и детей. Чувство, которое, к сожалению, у некоторых современных мужчин отсутствует.

Пусть земля будет пухом большому человеку и замечательному рассказчику- Константину Макаровичу Макову!

19

К. М. Маков.

Великая Отечественная Война 1941-1945

Воспоминания и размышления ветерана войны

Сталинское правительство нас убеждало, что мы живем хорошо: Учебы и медицина у нас бесплатные, жилье самое дешевое, наши границы на «замке», армия наша сильна и непобедима. Так думали мы – верили в это.
Но когда началась война «замки» почему-то не удержали границ, а наша армия с тяжелыми боями и потерями 5 месяцев отступала к Москве. Нам и это объяснили: дескать, фашисты нарушили договорные отношения и внезапно на нас напали (внезапно может напасть только кошка на мышку, но не семимиллионная армия). И какой мог быть договор с фашизмом, если война-то всем капиталистическим миром была направлена на Советский союз. Надо было готовиться к войне, укреплять границы, наращивать мощь армии, а получилось иначе…
За восемь лет (1933-1940) Гитлер создал мощную хорошо вооруженную армию и покорил всю Европу.
Перед нападением на Советский Союз, Фашистская Германия к середине июня 1941г. сосредоточила у западных границ СССР семимиллионную армию, армию, на которую работали военные заводы всей Европы. Армия, имевшая трёхгодичный опыт ведения войны, обеспеченная современным оружием, мощной техникой, материально-техническим снабжением.
Немецкая армия превосходила советские войска по количеству численного состава в 1,8 раза, по средним и тяжелым танкам – в 1,5 раза, по боевым самолетам новых типов – в 3,2 раза, по орудиям и миномётам – в 1,25 раза. Солдаты её пропитаны духом национализма.
Кроме мощного оружейного снаряжения армия имела хороший транспорт: у нее были велосипеды, мотоциклы, автомобили, бронетранспортеры – это придавало ей хорошую маневренность и быстрое передвижение при смене позиций.
Солдаты ее были обеспечены всем необходимым для нормальной жизни в военное время в полевых условиях. У солдата был хороший ранец с удобными лямками. Верх его был покрыт плюшем или кожей шерстью наружу – он ему служил еще и подушкой. Был у него удобный котелок – плоский овальный с крышкой для второго. Были у них алюминиевые фляжки для воды или вина, были термоса.
В ранцах солдат попадались разные вещи: маленькая складная подставка для сжигания сухого горючего – на ней можно было согреть стакан воды для чая или бритья; бритвы разных конструкций; портсигары и сигареты; губные гармошки и фотоаппараты; сухое горючее; маленькие брикеты чая или сахара; носовые платочки и презервативы. Почти у каждого солдата были часы – наручные или карманные…
Германская армия набирала силы, усиливались ее агрессивные устремления. В марте 1938 года она захватывает Австрию, а в 1938 году – Чехословакию и Польшу.  В это время советское правительство, учитывая приближение мирового конфликта, предлагало правительствам Англии, Франции, США принять практические меры для коллективного спасения мира. Но западные державы отказались от советского предложения. Они не хотели противопоставить гитлеровской агрессии борьбу вооруженными силами. Они пытались толкнуть Гитлера в войну против Советского Союза. Видя, что Англия и Франция не желают решать вопросы борьбы против угрозы фашистской агрессии, советское правительство идет на переговоры с Германией (зачем? ведь война-то готовится для борьбы с Советским Союзом). 23 августа 1939 года в Москве был подписан советско-германский договор о ненападении сроком на 10 лет. В конечном итоге, данный договор, обеспечил Гитлеру беспрепятственный захват европейских государств, а Советскому Союзу – ложную успокоенность.
После заключения союза, правительство СССР всюду напоминало о бдительности: призывало армию соблюдать осторожность – никакой инициативы и самостоятельности без команды сверху…
На совещании в Кремле, в конце декабря 1940 года, где кроме Сталина присутствовали все члены Политбюро, командующие округов, армии и другие военные специалисты, где Г. К. Жуков доложил: «Разбираясь в оперативно-стратегических вопросах, я пришёл к выводу, что в обороне нашей страны имеется ряд существенных недостатков, это вызывает у нас особое беспокойство. В то же время, тревожит, недостаточная боеготовность наших вооружённых сил…»
К моменту нападения фашистских войск на СССР войска западных приграничных военных округов не закончили развёртывания и не были полностью приведены в боевую готовность. Большинство дивизий 1-го эшелона армии прикрытия располагались в учебных лагерях, удаленных от запланированных рубежей развёртывания на 8-20 км. Непосредственно вблизи границы размещалось сравнительно небольшое количество частей и соединений…
За неделю до начала войны, 14 июня 1941г.,  маршалы С.К. Тимошенко и Г. К. Жуков, были на приеме в Кремле у Сталина и доложили ему о тревожных настроениях в армии. Они просили у него разрешения дать указание  о приведении войск приграничных округов в боевую готовность и развёртывании первых эшелонов по планам прикрытия.
«Вы предлагаете провести в стране мобилизацию, поднять сейчас войска и двинуть их к западным границам? Это же война! Понимаете вы это, оба, или нет?!» - сказал Сталин.
21 июня 1941 года – субботний вечер. В воинских частях западных приграничных округов бойцы легли спать. Не спали только пограничники, они несли службу, охраняя государственную границу. Но в штабах дивизий, армий и приграничных округов, в тот субботний вечер, было уже неспокойно. Командиры понимали, что назревает необходимость вывести войска из районов их расквартирования, развернуть заблаговременно на рубежах, предусмотренных планом прикрытия, и привести их в полную боевую готовность, но это можно было сделать только по команде сверху – а команды такой пока не было.
Лишь ночью, за четыре часа до начала войны, в 00часов 30минут, из ставки Главного командования, в западные приграничные округа, была направлена директива. В ней говорилось:
1. В течение 22-23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев… Нападение может начаться с провокационных действий.
2. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.
Одновременно, войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов, быть в полной боевой готовности, чтоб встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.
3. Приказываю:
а) в течение ночи 22.6.41г. скрытно занять огневые позиции укреплённых районов на государственной границе;
б) пред рассветом 22.6.41г. рассредоточить по полевым аэродромам авиацию, тщательно ее замаскировать;
в) все части привести в боевую готовность…
г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъёма приписного состава…
д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.
Маршал Советского Союза                 С.К. Тимошенко
     Начальник Генерального штаба
     Генерал армии                                      Г.К. Жуков
            21.6.41г.
Почти вся ночь ушла на передачу этой директивы, сначала из Генерального штаба в штабы округов, а затем в штабы армий, корпусов и дивизий. Многие из командиров частей и дивизий не успели ее получить. Нападение противника застигло Советские войска в местах расквартирования, а не на рубежах обороны. К тому же была плохая связь между воинскими частями. Не хватало кадровых командиров – их заменяли выпускники академий Красной армии, кроме того, в предвоенные годы, время для строительства командных пунктов было упущено. Когда же началась война, Главному Командованию, Генеральному штабу, всем штабам родов войск и центральным управлениям пришлось осуществлять руководство из своих кабинетов мирного времени, что серьезно осложнило работу.
В этот же день был объявлен Указ Президиума Верховного совета СССР «о мобилизации военнообязанных»… Указ подписали: Председатель Президиума М. Калинин, секретарь Президиума А. Горкин.22 июня 1941 года.
На рассвете, 22 июля 1941 года, войска фашистской Германии вторглись на территорию Советского Союза. На стороне Германии выступали войска Италии, Румынии, Финляндии, Венгрии – началась Великая Отечественная война…

Окончание следует.

Отредактировано lev milter (2012-07-07 00:42:09)

20

К. М. Маков. "Великая Отечественная Война 1941 - 1945".
Воспоминания и размышления ветерана войны. Окончание.

Пока разобрались, провокация это или война, фашистская армия обрушилась мощными группировками бронетанковых и моторизованных войск на всех стратегических направлениях. Массированным артиллерийским и бомбовым ударом с воздуха подавила приграничные заставы. Приграничная авиация была уничтожена на земле, не успев подняться в воздух.
Приграничные сражения с немцами длились семь дней (22-29.06.1941г.)…
Наступила трудная пора отступления Советских войск. Люди в неравной схватке, отчаянно сопротивлялись, сдерживая противника, с большими потерями отступали на Восток.
На всём пути отступления до Москвы, не было оборонительных сооружений. Воинам негде было остановиться перевести дух, собраться с силами. Отступая, изматывая противника, солдаты бились с ними насмерть. Их брали в окружение, тысячами забирали в плен.
Когда Сталину сообщили о пленных, он сказал: «У нас нет пленных? Это изменники Родины». Поэтому, когда люди возвращались из плена, из немецких лагерей, они в Советском Союзе попадали в лагеря сталинские.
Три месяца, с напряжёнными боями огромными потерями людей и техники, солдаты Красной армии отходили к Москве. Перед Москвой, оценив опасность случившегося, люди встали «непреступной стеной» и остановили противника… Труженики тыла напрягали все свои силы для обеспечения победы над врагом. Они, как и воины, жили одной мыслью: под Москвой должен начаться разгром врага…
С сентября по декабрь 1941 года, длилась ожесточённая оборонительная борьба, противник дрогнул, потерял инициативу и Красная армия, с шестого декабря 1941 года, перешла в контрнаступление…
Наступательная кампания длилась четыре месяца. В ожесточённых кровопролитных боях, противники обессилили, с большими потерями людей и техники вставали в оборону…
В советских войсках не было транспорта для перевозки солдат. Солдаты ходили пешком: при длительных переходах и в атаках, зимой и летом, в дождь и снег – они отмеряли километры ногами. Штабное имущество возили на телегах.
В июне 1944 года, мы закончили военное училище, нас, молодых офицеров, привезли в Москву, разделили на группы по 5-6 человек и распределили по фронтам. Нашей группе назначили старшего и выдали ему проездные документы. Нас отправляли на третий Белорусский фронт, в 63-ий отдельный полк резерва офицерского состава 5-ой армии (это было где-то в Литве). Указали дату прибытия…
Добираться будете самостоятельно: предупредили, что прибыть надо вовремя, опоздание будет рассматриваться как дезертирство или уклонение от военной службы. И мы добирались: Где на попутных военных машинах, где цепляясь за подножки товарных вагонов, где шли пешком, и это тогда, когда на фронте была нехватка солдат и командиров…
Я за три военных года побывал на трех фронтах: Калининском, Сталинградском и третьем Белорусском. В вещевом мешке у меня было: неудобный круглый котелок и запасной диск с патронами для автомата. У других солдат было побольше – кроме котелка и запаса патронов, были бритвенные приборы, махорка с курительной бумагой и какие-нибудь трофейные вещи. Были и фляжки: стеклянные в матерчатом чехле.
В московской битве, впервые была одержана крупная победа над немецко-фашистской армией и развеян миф о её непобедимости. Окончательно сорван план молниеносной войны и достигнут решительный поворот событий в пользу Советского Союза.
В московской битве противник потерял более 500 тысяч человек. Потери Красной армии, надо полагать, были в 3-4 раза больше.
До полной победы над фашистской армией, оставалось еще более трёх лет кровопролитных, ожесточенных боёв, с большими трудностями в тылу и на фронте…
Война была возложена правительством СССР на плечи своего народа, и выиграна только благодаря сплочённости советских людей, бесстрашия, мужества и геройских поступков воинов Красной армии.
Фашизм был разбит и уничтожен, но какой ценой? За предательские ошибки правительства, в неподготовленности армии к войне, солдаты в бою расплачивались своей жизнью…
За годы войны на советско-германском фронте, немцы потеряли 10 миллионов человек. Потери Советского Союза составили более 27 миллионов человек.

Ветеран Великой Отечественной Войны  К.М. Маков

- § -


Вы здесь » БАЛХАШский форум от balkhash.de » Балхаш - твоя История, твои Люди! » Маков Константин Макарович