БАЛХАШский форум от balkhash.de

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » БАЛХАШский форум от balkhash.de » Балхаш - твоя История, твои Люди! » Маков Константин Макарович


Маков Константин Макарович

Сообщений 1 страница 10 из 41

1

Ушёл из жизни Константин Макарович Маков  - наш земляк, ветеран Войны и труда, проживший в Балхаше более 75 лет. 
Жизнь К. М. Макова – бесценный опыт человека, вышедшего из самых глубин земли Российской, прошедшего через Войну и испытавшего на себе  все трудности и невзгоды, выпавшие на долю его поколения. Собственным упорством и трудом, в невероятно трудных условиях,  он сумел от простого рассыльного вырасти до высококлассного инженера, обладавшего высочайшим профессионализмом в своём деле, и так много сделать для производства, для города, для людей. Обладая замечательными человеческими качествами – высокой нравственностью, отзывчивостью, скромностью, интеллигентностью, – он снискал глубокое уважение и любовь его коллег, друзей и всех людей, так или иначе с ним соприкасавшихся.
На моей «Авторской странице» ( Лев Мильтер.  Воспоминания.  АВТОРСКАЯ СТРАНИЦА. ) помещены некоторые воспоминания Константина  Макаровича, которые в разное время он публиковал в газете «Балхашский  Рабочий», и которые были мною перенесены из газеты на наш «Форум». Сегодня, с согласия дочери К. М. Макова – Тамары Константиновны Поляковой (Маковой), я начинаю здесь публиковать его «Автобиографию-воспоминания» где он, как и в других его очерках и заметках, размышляет о жизни, о войне о религии, даёт свои оценки происходившим в стране событиям. Тексты всех этих материалов были любезно предоставлены в моё распоряжение Тамарой Константиновной, и я  намереваюсь  все их опубликовать здесь в дальнейшем. Уверен, что каждый,  кто прочтёт эти материалы, обогатит свои знания и свою душу правдой истории и правдой жизни.
Предваряя начало публикации некрологом из газеты «Балхашский Рабочий», хочу присоединиться к характеристикам данным здесь К. М. Макову и к словам искреннего соболезнования и скорби по поводу невосполнимой утраты.
                                                                                                                                                                                                              Л. М.

- § -

                                                                 
                                                                                                                                            Газета «Балхашский Рабочий», 24 февраля 2012 г.

МАКОВ КОНСТАНТИН МАКАРОВИЧ

http://uploads.ru/t/C/x/w/CxwI3.jpg

                                     
20 февраля на  90-м году ушел из жизни ветеран Великой Отечественной Войны, ветеран труда Маков Константин Макарович.
Он родился 1 марта 1922 года в Самарской губернии в семье крестьянина-середняка. В 1935 году семья приехала на строительство металлургического комбината и города на Балхаш. К. Маков пошёл учиться в СШ №1 им. Горького и, не закончив шести классов, начал работать – сначала рассыльным на промплощадке, а с 1938 года в техническом отделе медьзавода. Одновременно учился на вечернем рабфаке, рос как специалист: ученик копировщика, копировщик, чертёжник, конструктор.
2 апреля 1942 года был призван на фронт. Воевал на трёх фронтах – Калининградском, Сталинградском, 3-ем Белорусском. Трижды был тяжело ранен. В звании младшего лейтенанта инвалидом 3-й группы в феврале 1945 года вернулся в Балхаш. Имел награды: орден Отечественной войны 1-й степени; медали»За отвагу», «За победу над Германией», «За освобождение Белоруссии», «За доблестный труд во время Великой Отечественной войны», «За трудовое отличие» и многие другие, включая юбилейные медали, знаки «Изобретатель СССР», «Победитель соцсоревнования», «Ударник 10-й пятилетки» и др.
Вся послевоенная деятельность К. М. Макова была связана с БГМК. Работал техником-конструктором, инженером, старшим инженером-конструктором, начальником  конструкторского бюро ОГМ. Постоянно учился, повышал свой профессиональный уровень. При его непосредственном участии и под его руководством проектировались многие промышленные объекты, узлы и агрегаты на комбинате. Является автором проекта стелы «Здесь начинался Балхаш».
Прожив городе Балхаше более  70 лет, он оставил неизгладимый след в его истории как инженер, истинный патриот своей родины, как наставник, щедро передававший опыт и знания молодым. Выйдя на пенсию в 76-летнем возрасте, он до последних дней оставался активным, деятельным, полным замыслов. Он был носителем бесценной исторической правды, так как прожил долгую и не всегда безоблачную жизнь – его семья пережила коллективизацию, репрессии, он неоднократно смотрел в глаза смерти на фронте, хоронил друзей и близких. Всё, что хранила его память, он записывал в своих мемуарах , которые ждут своего издателя.
Несмотря на трудности и лишения, ему удалось до конца жизни сохранить чуткое отношение к людям, интеллигентность , пытливость ума и глубокую порядочность. Самые лучшие человеческие качества Константин Макарович передал сыну Анатолию и дочери Тамаре, внукам Константину, Дмитрию и правнуку Артуру.
Ушел из жизни замечательный человек, фронтовик, патриот своего города и своей страны, верный товарищ и прекрасный семьянин. Память о Константине Макаровиче Макове навсегда останется в истории города и в памяти людей. Пусть будет ему пухом балхашская земля.
Выражаем искреннее соболезнование родным и близким в связи с невосполнимой утратой.

                                                Руководство и совет ветеранов ПО «БЦМ», коллеги, друзья.

- § -

Список публикуемых материалов.

1.  К. М. Маков.  Автобиография - воспоминания.                                                                                                               Стр.  1, 2
2.  К. М. Маков.  Великая Отечественная Война 1941-1945гг.  Воспоминания и размышления ветерана Войны.                    Стр.  2
3.  К. М. Маков.  Великая Отечественная Война 1941-1945гг.  Калининский фронт (10.06 – 22.07. 1942).                            Стр.  3
4.  К. М. Маков.  Великая Отечественная Война 1941-1945гг.  Сталинградский фронт (20.09-31.12.1942).                           Стр.  3
5.  К. М. Маков.  Великая Отечественная Война 1941-1945гг.  Третий Белорусский фронт.                                                   Стр.  3
6.  К. М. Маков.  Советский Союз в предвоенные годы                                                                                                         Стр. 3, 4
7.  К. М. Маков.  Сталинская коллективизация. Пример трагедии одной благополучной крестьянской семьи.                        Стр. 4
8.  К. М. Маков.  Стела "Здесь начинался Балхаш"                                                                                                               Стр. 4

Отредактировано lev milter (2016-12-23 22:22:13)

2

Ждем! С нетерпением!

3

Маков К. М.
АВТОБИОГРАФИЯ - ВОСПОМИНАНИЯ.

Господи, неужели мы 
родились такими грешными?
Почему же ты не помог нам
                                     в трудные минуты?

Родился я 1-го марта 1922 года, в семье крестьянина-середняка, в селе Русско-Добрино, Клявлинского уезда, Самарской губернии (с 1935 года Куйбышевская область).
Село наше расположено в лощине, в семи километрах от железнодорожной станции Дымка. Село было большое - дворов пятьсот. В центре села, на пригорке, стояла церковь с двумя куполами и семью колоколами на колокольне.
Недалеко от церкви, вдоль по улице, располагались дома попа и дьякона. Рядом с домом попа был сельсовет и изба-читальня. От сельсовета, через переулок, стоял наш дом, дом небольшой, четырехстенный, крытый соломой. В селе, в основном, дома были крыты соломой. Редко у более зажиточных крестьян, крыши были покрыты жестью.
По переулку вела тропа вниз, к речке и дальше на вторую улицу. Речка была не-большая, безымянная, но в половодье она разливалась до бань. В речке водилась мелкая рыбешка - огольцы, ловили ее решетом или бреднем, засучив штаны или без них.
В конце села была плотина, на ней стояла мельница. Летом, молодежь села, ходили к мельнице купаться. Зимой в нашем переулке устраивалась горка, с которой мы катались на санках и ледянках. Называлась эта горка “Монахова гора”, по прозвищу моего деда.
В селе я жил только десять лет, и конечно, по малолетству, я не интересовался ни историей села, ни жизнью своих предков.
Отец мой, Макар Васильевич, 1892 года рождения, крестьянин-середняк, был грамотный, знал историю Руси, во время коллективизации работал счетоводом в колхозе. Вел кружок по ликвидации неграмотности - учил крестьян грамоте.
Мать, Вера Васильевна, 1891 года рождения, была малограмотной крестьянкой... читать, писать умела.
Бабушка и дедушка по матери рано умерли, поэтому, я их совершенно не знаю. Жили они за рекой - на второй улице. Помню их дом, большой пятистенный, возле дома был сад, в нем росли яблоки.
Деда Василия Максимовича и бабушку Анну Федоровну, по отцу, я помню. Имеется одна фотография, где бабушка сфотографирована с внучками Надей и Шурой (Надя - моя сестра, Шура - наша двоюродная сестра). Фотографии деда не имеется. Он был богомольный, фотографирование считал грехом.
Вид у деда был монашеский: борода клином; шапка конусообразная; заношенное, какое-то темное, пальто, в котором он ходил зимой и летом. На селе он был прозван монахом.
Где и как он жил, со своей семьей, я не знаю. Последнее время, как я помню, они с бабушкой жили в сторожке возле церкви, где он был и сторожем и звонарем. Сторожка была маленькой прокопченной избушкой. В переднем углу у них висела лампадка и иконы. На стене была полка с книгами. У него было много книг. Книги божественные, маленькие и большие толстые.
Судя по этому, дед был глубоко религиозный и грамотный - он ходил на богомолье в Новый Афон, в Киев. Дед был приверженцем старой веры: он не пил спиртного; не курил; ел и пил только из своей посуды. Не знаю, почему дедушка с бабушкой к нам приходили редко, чаще они ходили в дом к сыну Ивану. Была ли у деда земля, или какое-либо хозяйство - не знаю.
У нас была пасека. Мне кажется, это была пасека деда. Пасека находилась в лесу. Участок леса, где была пасека, назывался “Маков колк”.
Наверно меня, лет с четырех-пяти, брали на пасеку. Я ее помню и часто вспоминаю, даже сейчас, спустя шестьдесят с лишним лет.
Было тепло и тихо. Стою я на пасеке - это была поляна, окруженная лесом, заросшая травой и цветами. По поляне расставлены ульи. В воздухе висит аромат цветов и меда. Жужжат пчелы и порхают бабочки. Таинственный шелест леса оглашался щебетанием птиц. Дед, как волшебник, в каком-то халате, с защитной сеткой на лице и дымящей курушкой (дымарем) в руке, хлопочет возле открытого улья. В углу небольшое строение, вроде шалаша, дверь открыта, за ней земляные ступени вели вниз в прохладный подвал.
В 1923 году, зимой, мне не было еще года, мы погорели. От дома остался только об-горевший сруб. Сестра Надя, позже рассказывала, как она схватила меня и в одной рубашонке, по морозу, тащила через улицу к соседям.
К весне, рядом с обгоревшим домом, был поставлен новый сруб. Строили его “всем миром”; так было заведено на селе - бескорыстная помощь пострадавшим.
Примерно в 1928 - 29 году пасеку обворовали. Оставшиеся ульи были перевезены к дому. На лето их выставляли под ветлами на огороде.
В 1930 - 31 году, время было трудное, неспокойное - началась коллективизация. Зажиточные крестьяне, которые во время НЭПа не сидели на завалинке, а трудились, не зная ни покоя, ни отдыха, были объявлены кулаками.
Кулаков забирали без суда и отправляли в район... оттуда они не возвращались. Нажитое ими добро, грабительски растаскивалось. Люди бросали дома и уезжали в город.
В это время, в конце лета, ночью во время дождя, воры открыли крышки ульев, за-брали рамы с медом... Пчелы были побиты дождем, - на этом наша пасека прекратила свое существование.
Что у меня осталось в памяти от детства прожитого в деревне?
Когда пасека была возле дома, во время качки меда, к нам во двор собирались дети из ближайших домов, каждый со своим куском хлеба. Нам наливали в чашку меда и мы, сидя на траве, макали хлебом в мед и ели. Наевшись, мы бежали на речку, к роднику, там пили холодную родниковую воду, купались в речке.
Однажды, я наелся белены (думал это мак). Помню как меня “било”. Было жарко. Я лежал во дворе, метался и бил пятками о землю. Меня отпаивали молоком с медом.
Когда мне было три-четыре года, зимой, я стоял спиной возле открытой голанки - грелся. Вдруг на мне вспыхнула рубашонка, я испугался и закричал... Хорошо в избе была сестра Надя, она схватила шубу и завернула меня ей... потом меня чем-то мазали.
В страду брали нас детей в поле. Выезжали рано, до восхода солнца. Нас сонных укладывали на телегу, и мы просыпались, когда взойдет и пригреет солнце. Проснувшись, мы оказывались в каком-то сказочном мире. Кругом поля, ласково и тепло греет солнце, в небе над головой резвятся жаворонки, на полянах свистят суслики.
В поле отец косил рожь, мать с Надей гребли и вязали снопы, мы, дети, занимались своими делами. Присматривали за малышами, ловили бабочек, гоняли сусликов, на опушке леса собирали ягоды.
Обедали возле телеги, под навесом.
На обед варили суп из пшена с салом. Были огурцы, картошка, яйца, ветчина. Воду, со специфическим запахом, пили из деревянного логунка.
Помню поездку на базар. На базар, наши деревенские, ездили не в районный город Клявлино, а в татарский город Бугульму. Базар был большой, много  народу, кругом лошади и телеги, крики продавцов и зазывал.
Поездка на базар - это было радостное и незабываемое событие.
Катание на разукрашенной карусели, где играла музыка, и выступали клоуны. Покупали, нам детям, на базаре, дешевые игрушки, баранки и пряники, а самое приятное было мороженое. Круглые две вафли, а между ними белое или белое с розовым оттенком мороженое. Держишь его в руке и лижешь по кругу, сжимая пальцами вафли до тех пор, пока все мороженое не выдавится, затем, с сожалением (что мороженое кончилось), съедаешь вафельные кружочки.
Лет шести-семи меня брали в ночное. Это вечером, верхом на лошадях, собиралась молодежь (брали и нас подростков) и уезжали из деревни к лесу, там лошадей путали и пускали на кормежку. Разжигали костер, взрослые рассказывали разные были и небылицы, а мы - пацаны, разинув рот, их слушали. Бегали по очереди проверять лошадей, чтоб они не разбредались.
Брали, нас - подростков, девушки в лес собирать ягоды, кислятку или орехи. При входе в лес, на опушке, останавливались и обязательно выполняли ритуал: вставали лицом, поочередно, на север, юг, восток и запад, крестились и приговаривали: “Клещ, клещ мы в лес, ты из лесу”. Только после этого мы входили в лес с надеждой, что в лесу клещей уже нет.
Весной, в распутицу, мы обувались в лапти, подшитые деревянными колодками: од-на пришивалась на пятку; другая - на носок, в середине был просвет... это делало лапти эластичными при ходьбе. Колодки пришивались для того, чтобы не промочить ноги.
Мы, мальчишки, бегали по улице и огородам, прочищали запруды ручьев, радовались стремительному бегу воды в них. Несмотря на запреты родителей, мы ходили к оврагу “дразнить” его. Набухший снег в овраге мы разбивали длинными палками (жердями) до тех пор, пока он не превращался в жидкую смесь воды со снегом. Затем, как бы оживая, смесь начинала шевелиться, осторожно подвигаясь вниз... потом, глубоко вздохнув, она срывалась и бурным потоком неслась по оврагу, захватывая все, что попадалось на ее пути: набухший снег и мусор,      накопившийся за зиму, зрелище было захватывающим. Колодки, пришитые к лаптям, нас не спасали... домой приходили мы к вечеру по пояс мокрые.

Продолжение следует

Отредактировано lev milter (2012-07-20 01:01:58)

4

ВАЖНОЕ ПРИМЕЧАНИЕ: Автоматическая ремарка "Отредактировано lev milter" не означает, что в авторский текст К. М. Макова,  или других перенесённых на ФОРУМ источников, мною вносятся хотя бы малейшие изменения или поправки. Это означает лишь то, что только расположение текста и его частей приводятся в соответствие с техническими особенностями ФОРУМА.

Отредактировано lev milter (2016-12-23 22:24:09)

5

lev milter
Лев, читаю воспоминания Константина Макаровича, и перед глазами встаёт его детство. Он так точно описывает все моменты, которые ему довелось пережить, что я, как читатель, чувствую себя соучастницей событий.

Буду рада знакомиться и дальше с жизнью этого замечательного человека, нашего земляка- Балхашца! :love:

6

К. М. Маков. "Автобиография-воспоминания". Продолжение.

Во время НЭПа (новая экономическая политика - 1921 - 1927 гг.), крестьянам была отдана, обещанная Лениным, земля. Продукцией, производимой крестьянами, после выплаты налога государству, они могли распоряжаться по своему усмотрению: могли продавать ее, или обменивать на необходимые им продукты, материалы, или технику.
Помню, отец на базар возил в корчагах мед. В это время, у нас появился сепаратор. Соседи приносили молоко, пропускали через сепаратор, сливки в крынках оставляли у нас в сенях на полках. Потом, помню, через какое-то время, содержимое крынок сливали в деревянный шестигранный барабан, внутри которого была вращающаяся крыльчатка. Барабан закрывался, за ручку крутили крыльчатку - сметану сбивали в масло. После готовности, масло отжимали и комочками, с кулак, бросали в холодную воду. Это был бизнес - малое, частное предприятие. Наша семья от этого, наверно, имела какую-то прибыль.
Потом у нас появились двухлемешный плуг и сдвоенная металлическая борона (две металлические рамки с зубьями, соединенные подвижными кольцами). До этого мы пахали землю однолемешным плугом, а бороновали деревянной бороной, (это была деревянная рама с металлическими зубьями). В плуг или борону запрягалась одна лошадь. Двухлемешный плуг и новая борона были более производительны, но в них надо было запрягать пару лошадей (одна лошадь их не тянула). Для этой цели кооперировались с кем-нибудь и совместно обрабатывали поля.
Однажды, мы с дядей, поехали на пашню. Он вспахал поле (я тяжелым плугом управлять не мог), пообедали, дали лошадям отдохнуть. Потом он запряг лошадей в бороны, объехал один-два круга - сделал начало. Посадил меня верхом на лошадь - я стал бороновать, а он лег под телегу отдыхать.
Сначала я бороновал нормально, сделал несколько кругов, а потом... потом я на повороте круто повернул, наружная половина бороны запрокинулась и с грохотом упала на внутреннюю половину. Лошади испугались и понесли меня через пашни к лесу. Я не мог их остановить, и, не удержавшись, упал... упал не внутрь между лошадьми, тогда меня разорвало бы боронами, а наружу. Лошади, испугавшись меня, шарахнулись в сторону. Бороны, ощетинившись зубьями, пролетели мимо меня. По пути, бороны отцепились от вальков. Оставшиеся вальки били лошадей по ногам, тем самым подгоняли их еще быстрее бежать.На крик соседей выскочил из-под телеги дядя и побежал за лошадьми к лесу. В лесу лошади, зацепившись вальками за деревья, остановились. Коленки у них были разбиты и кровоточили.
В этот день, не закончив боронование, мы уехали домой.
Не много нам пришлось работать на собственных полях - началась коллективизация. В село зачастили уполномоченные. Тат как наш дом был рядом с сельсоветом, то уполномоченных на постой всегда приводили к нам. Ходили они по селу, устраивали собрания у кого-нибудь в избе и агитировали за вступление в колхоз, расхваливали жизнь колхозного хозяйства. Мужики слушали, но к агитации относились с недоверием. Дебаты продолжались далеко за полночь, а иногда расходились с рассветом. Отец всегда сопровождал уполномоченных, иногда брали и меня с собой. Мы, мальчишки, располагались на полатях, слушали речи старших. Мужики спорили, курили - в избе дым стоял коромыслом.
Для ликвидации неграмотности создавались кружки. В нашем районе кружек вел отец. Занятия проходили вечером, после работы. Желающих набиралось полная изба - в основном мужчины. Иногда на занятия ходил и я, но не в качестве ученика, а как “преподаватель”, потому что я был грамотнее их - я уже учился во втором или третьем классе. Преподавал я им письмо. Писал на доске: “Мама”, “Лужа”, “соха”, “Колхоз”... Отец рассказывал историю Руси, объяснял простые арифметические задачи.
Однажды, в году 1930...31, я бегал на поляне за церковью, ко мне прискакал, по  дороге из лесу, всадник. Не слезая с разгоряченного коня, спросил у меня, есть ли колхоз в нашем селе?  Я ответил, что есть. Тогда он спросил, а где нет колхоза? Я не задумываясь, ответил - не знаю, наверно нет в Сибири. О Сибири я не мог знать, но наверно что-то слышал о ней от взрослых.  На прощанье он задал мне еще два вопроса... Ты пионер? Я сказал - нет (я не был пионером). А почему ты в трусах? (Форма пионера состояла из майки и трусиков) Я ответил ему... - нет материала на брюки. Он хлыстнул коня плеткой и поскакал обратно к лесу.
В 1930-31 году, на пасху, я не ходил в школу целую неделю - участвовал в “крестном ходе”. Весна была теплая и сухая. Так как в селе, в основном, крыши домов были покрыты соломой, сельсовет разрешил провести “крестный ход” с условием, что кадило будет “холодное”, без углей и ладана. Процессия состояла из служителей церкви, икононосцев, певчих и сборщиков подаяний. Я нес кадило, а потому шел первым. За мной шли служители церкви, икононосцы, певчие. За процессией шли одна или две подводы для сбора подаяний.
Процессия с песнопением шла по улице, заходила в каждую избу, где служили молебен, провозглашали - “Христос воскрес”! Желали благополучия семье, призывали к терпению, смирению, к почитанию господа бога - отца нашего. После молебна хозяева платили деньгами, подавали куличи, яйца, хлебы. Все эти подаяния сваливались на телегу, после наполнения телегу отвозили то ли в церковь, то ли попу во двор. Часть этого добра растаскивалась участниками хода. Нам, мальчишкам, давали отдельно несколько медных монет, конфеты.
Через несколько служб, в избе более зажиточных крестьян, устраивался обед. После обеда настроение у ходоков было приподнятым, разговоры более оживленные, а служба - наоборот, сбивчивая и нестройна. Послеобеденную службу, выход из избы, очень точно и правдиво изобразил В.Г. Перов в своей картине “Сельский крестный ход на пасху”. Придя в школу, после праздника, я увидел в стенгазете карикатуру на меня... “Я размахиваю кадилом впереди крестного хода”.
В конце 20-х, начале 30-х годов, на селе началась коллективизация. Никто толком не знал, что это такое. Агитаторы говорили, что колхоз - это общее хозяйство, когда вся скотина будет собрана на один общий двор, общее поле будет обрабатываться машинами, а продукты будут распределяться каждому по труду. Народ, в шутку поговаривал, будто бы и спать будут все вместе... под одним одеялом. С тем, что спать будут под одним одеялом, народ, пожалуй, смирился бы, но отдавать свою скотину... это они воспринять никак не могли.
Крестьяне заволновались. Стали резать мелкий скот - овец, свиней. Потом было объявлено - те, кто записался в колхоз, должны  привести  своих  коров и лошадей на общий колхозный двор (двор, раскулаченной, бывшей зажиточной семьи). Энтузиастов оказалось мало. Каждый что-то выжидал и не решался уводить скотину со своего двора.  Потом, по дворам, пошли колхозные активисты (которым нечего было вести) с  представителями из района. Они заходили во двор, выгоняли корову на улицу, а лошадь хозяин выводил сам.  Во дворах поднялся вой: плакали женщины, плакали испуганные дети (нам, детям, внушали страх остаться без молока). С ревом по улице провожали скотину до общественного двора.  Скотину загнали во двор, а люди, как растревоженный улей, долго топтались на улице, не решаясь, без скотины уйти домой. Потом мужики как обычно, когда скотина была дома, по ночам вставали и шли на общественный двор поглядеть, есть ли корм у его скотины. Каждый старался подбросить клок сена своей лошади или корове.
Был свезен на общественный двор сельскохозяйственный инвентарь. Началась колхозная жизнь. Крестьяне перестали вставать до рассвета - спешить было некуда.  Некоторые ждали, когда в окно постучит бригадир. Собирались на колхозный двор, и когда разберутся, кому что надо делать, утро переходило уже в день.
Мы  в колхозе работали мало. Выходила на работу одна  Надя. Мать была с  маленькой Любой, отец в сельсовете чем-то занимался...  я работал только полдня. С утра бороновали поле, в полдень пошли к стану на обед, где у меня оставалась сумочка с едой. Сумочка валялась под телегой, а обед мой  кто-то съел. Я  обиделся, заплакал и ушел домой - больше на работу я не выходил.
Коллективизация облегчения крестьянам не дала. Те, кто немного поправил свое хозяйство за время НЭПа, были объявлены кулаками, у них отбирали их нажитое, а самих отправляли куда-нибудь на новостройки. На трудодни, заработанные в колхозе, крестьяне ничего не получали-жили за счет своего огорода и двора.
Каждый двор облагался еще налогами: брали деньги, мясо, яйца, масло, шерсть. Все, что крестьяне производили, у них забирали.  Хлеб стали печь пополам с лебедой, у некоторых  и этого не было. Жизнь на селе стала невыносимой. В поисках места для жизни мужики уезжали в разведку, возвращаясь в село, рассказывали, где они были, что видели. Потом люди бросали дома, уезжали в город или на новостройку.
Дядя Ваня, брат отца, малограмотный, без специальности, уехал в 1931 году, с семьей из пяти человек, в Комсомольск на Амуре - город в то время только начинал строиться. Отец уезжать из села не собирался. Работая в правлении колхоза, он думал,  приживется в колхозной жизни.
Однажды, один из районных уполномоченных, присланный к нам на постой, сообщил отцу, что мы значимся в списках кулаков (были и тогда добрые люди). Видя, как мы живем, он сам не причислял нас к кулакам, но, исходя из обстоятельств того времени, посоветовал отцу из села уехать.

Продолжение следует.

Отредактировано lev milter (2012-06-17 17:03:11)

7

К. М. Маков. "Автобиография - воспоминания". Продолжение

В начале лета 1932 года отец, Надя, я и мужики-односельчане, поехали в разведку. По железной дороге приехали в Абакан, плыли на пароходе, по Енисею, до Минусинска.  Потом ехали с местными мужиками на телеге. Прибыли в какую-то деревню. Кругом лес и поля спелой пшеницы - уборка хлеба только начиналась.
В крестьянской избе нас хорошо покормили. Особенно запомнился хлеб - белые, пышные, круглые булки. Отец и сестра помогали убирать пшеницу. Через несколько дней меня с односельчанином отправили домой. Положили мне на дорогу три булки хлеба: одну мне на дорогу, а две я должен был привезти домой, где дожидались меня мать, брат и сестренка. Отец сказал, что он скоро за нами приедет. Как они там решали выбор места для поселения - я не знаю, только мы туда, в
сельскую местность, уже не вернулись.
Поездка по железной дороге в то время была очень трудной, с пересадками и  долгими стоянками на станциях. Вагоны были переполнены людьми. Ехал всякий люд - были воры и карманники. Полки были забиты мешками и громоздкими чемоданами. Спать было можно только сидя, если кому повезло занять место, а дремали стоя. На каком-то участке мы с попутчиком ехали сидя, а сумки свои держали на полу между ног. На ночь мы их привязали веревочкой к ноге. Несмотря на эту
предосторожность, у моего попутчика, ночью, мешок с хлебом украли, на ноге остался  отрезанный конец веревки. Он очень расстроился, что не привезет теперь голодной семье хлеба. Потом он стал обвинять меня. Почему я так крепко заснул и прозевал его мешок. В конце концов, мы поделили мой хлеб. Домой мы привезли по булки засохшего хлеба.
Отец за нами приехал один. Сестра с односельчанами осталась где-то там. У нас начались сборы к отъезду. Порезали оставшуюся мелкую живность, выбирали, что можно продать из подвала, съездили на базар, готовились к отъезду. В октябре 1932 года мы оставили свой дом и выехали из села. Нас было пятеро: отец, мать, я - десятилетний, брат Павел - восьми лет и сестренка Люба, ей было годика три - такая была говорунья. К двум годам она очень хорошо разговаривала. Соседки удивлялись и говорили по этому поводу: “Ой! Верка, умрет она у вас”. Взяли мы с собой, что можно было унести в мешках, только самое необходимое. В нашем доме осталась жить учительница, Анна Петровна, дочь раскулаченного попа из  какого-то соседского села.
Наша станция, Дымка, была маленькая, вроде разъезда, потому поезда на ней долго не стояли, а так как поезда шли переполненные, то посадка в вагоны была очень трудной. Мешки совали кто в дверь, кто в окно, или на площадку между вагонами. Как мы ехали дальше, я не помню. Из всего пути следования запомнился только один случай.
Где-то за Уралом поезд остановился на станции. Было солнечно и тепло. Пассажиры вышли на перрон. Возле вокзала, в ларьке, продавали хлеб, и пассажиры живо выстроились в очередь, встали и мы с отцом. Подошли молодые парни, вклинились в очередь и создали толкучку. Люди отходили от ларька с хлебом, а через некоторое время бегали и ахали - у них из карманов были выкрадены кошельки. То же самое произошло с нами. Отец очень  испугался, стал бегать спрашивать ребят, чтоб отдали кошелек, денег в нем было немного, но там были наши билеты. Парни группами ходили по перрону и не собирались куда-либо скрываться. Подали отцу один кошелек, другой, но это были чужие. Потом один из парней предложил отцу поглядеть кошельки за ларьком. Там валялось несколько кошельков, среди них оказался и наш. Денег в нем, конечно, не было, но билеты были целы.
Осенью 1932 года мы приехали в Новокузнецк. Поселили нас в барак, на “Нижней колонии”, недалеко от заводских корпусов. Барак был большой, разделенный на четыре  секции. В каждой секции помещалось человек по двадцать. В одной секции были холостые мужчины, в другой - женщины. В двух остальных секциях размещались люди семейные.  Каждый житель занимал место в ширину односпальной железной кровати, отделенные друг от друга полуметровой тумбочкой. Весь немудрящий скарб у людей размещался в тумбочке, под кроватью, под постелью. По середине секции размещались две плиты, на которых
варили пищу, грели воду, в зимнее время обогревали барак. Пол в бараке был земляной.  Ночью по полу рыскали крысы, забирались в тумбочки в поисках съестного. Мы,  мальчишки, за вечер, изготовленными ловушками, вылавливали их штук по десять. В мужской секции в дни получки устраивались пьянки, игры в карты, были скандалы, драки. Вернувшись с работы люди, обнаруживали вскрытые сундуки, тумбочки. Воровали продукты питания, одежду, которую можно было продать. Все взрослое население барака, днем и ночью  (кто в какой смене был), уходили на работу. Все они были чернорабочими, выполняли на заводской территории грязную тяжелую работу. Наши отец, мать и сестра, работали на ремонтах железнодорожных путей, по  которым непрерывно, с резким свистом, “бегали” паровозы, везя за собой огромные ковши с расплавленным металлом, шлаком, или коксом. Мы, дети, оставались в бараке, нянчили младших сестренок, братишек (детских  садов и яслей не было), присматривали за вещами, ходили с котелками в столовую за обедом. Ценной единственной вещью у нас была маленькая, ручная, швейная машинка “Зингер”. Мать очень берегла ее, в общежитии не вынимала и никому не показывала. Хранилась она под кроватью, в фанерном саквояже, завернутая в тряпку. Мать ее называла “поповской”. Дома, в селе, эта машинка стояла у попадьи на комоде как украшение, она у них не работала. Толи некому было ее наладить, толи не было особой необходимости в ней (у них была кабинетная, ножная), только попадья не шила на ней, считала ее испорченной.
Во время раскулачивания попа, когда у них описывали вещи, машинку не записали, и как негодную не взяли. После ареста попа, попадья переехала в город. Перед отъездом мама попросила ее продать нам машинку. “Она там, в чулане, если наладите ее, то берите и шейте” - сказала попадья. Денег, у мамы, она не взяла. Дома машинку промыли, смазали, и она заработала. Дефект машинки заключался в неправильной установке иглы. Вечером люди приходили в барак  грязные и уставшие, душевых и комнат для  отдыха не было. Шли с котелками в столовую купить для семьи ужин: суп, сваренный из квашеной черемши (колбы), что там еще в нем было трудно сейчас вспомнить, но кислятиной несло, от него, на весь барак. На второе, что-нибудь из мороженой картошки. В конце осени, возле барака, было выгружено два вагона подмороженной картошки. Зимой она смерзлась и превратилась в монолитную глыбу. Люди из ближних бараков брали эту
картошку, заливали холодной водой, она “отходила”, ее варили - получалась сладкая картофельная еда. Мы, дети, тоже выбегали “рубить” картошку, выходили босые, раздетые.
В школу мы с братом, как и большинство других детей, не ходили, не в чем было  идти. Зимой я заболел, у меня было воспаление легких. Положили меня в железнодорожную больницу. По сравнению с другими, эта больница считалась хорошей. Пролежал я в ней месяц или больше. Я остался жив благодаря хорошему лечению и питанию.
Весной 1933 года заболела и умерла сестренка Люба. Умерла она не потому, что хорошо разговаривала, как предсказывали соседки дома, в селе, - ее свалили голод, холод, барачная антисанитария. Похоронили ее на склоне какой-то сопки. День был теплый,  солнечный, с пригорка бежали ручьи. Могилка была неглубокая, в каменистом грунте, и  заливалась водой. Отец пытался выплескивать воду, но она не убавлялась. Гробик опустили в воду и засыпали каменистым грунтом.
В бараке, в холостяцкой секции, жили два брата: Роман (второго не помню, как звали) - наши односельчане, однофамильцы - Маковы. Их семью раскулачили в 1930 или 1931 году. Родителей забрали и куда-то увезли... дети разбежались кто куда. У них был пятистенный дом под железной крышей, просторный двор с необходимыми постройками... После высылки хозяев, двор превратили в общественный, колхозный.
Роман с братом, оказавшись в Новокузнецке, не могли укрыться от инквизиции... Один еврей сказал: “Куда можно скрыться в Советском союзе? Он как пароход, куда не прыгни, кругом вода”. Братьев несколько раз вызывали на допросы в НКВД. Вызывали туда и отца. Спрашивали, в каком родстве мы с ними находились. “Мы односельчане и однофамильцы... мы не родственники” - отвечал отец. “Почему же они называют вас дядя Макар?” “Просто я по возрасту прихожусь им дядей”.
Вызывали их по несколько раз, потом прекратили. Видимо поняли, что мы уже живем в Сибири, в лагерных условиях и опасности для Советского союза не представляем.
В начале лета 1933 г., мы переехали в Осинники, за рекой Томь, на какую - то новостройку. Здесь мы тоже не прижились. В конце лета 1933 года переехали на
Киселевские шахты. Жили в каком - то сарае. Помню, отец пришел с работы и рассказывал, как они выкатывали из шахты уголь. Лезли ползком, толкая перед собой тележку, груженую углем. Работа тяжелая и опасная. В шахте он работал недолго. Потом, какое - то время, работал на поверхности - грузили лопатами уголь в железнодорожные вагоны. Голодали. Есть, было, нечего. Ходили с братом в деревню побираться. Меняли оставшиеся у мамы сарафаны, платки на хлеб и картошку. Сами ходили кое в чем, в латаных штанишках и рубашонках. Просить было стыдно и унизительно, но “голод не тетка”... В дальнейшем это отразилось на моей психике. В зрелом возрасте, когда мне приходится что-то просить, я делаю это с большим неудовольствием, всегда испытываю унижение просящего.
Осенью ходили на общественные поля собирать картошку. Тут мы ели ее вареную и печеную. За работу нам платили картошкой. Кроме этого, после уборки, когда с полей было собрано и вывезено все, мы ходили на поля перекапывать землю и собирать забытую или пропущенную картошку. К зиме мы имели небольшой запас ее.
Поработав грузчиком, отец перешел работать водовозом. Набирал в бочку воду из реки и развозил ее на хлебопекарню, в столовую, по баракам.
Работа тоже была не из легких. Надо было вставать до рассвета, ведром из речки наполнить бочку и развезти воду потребителям. В день надо было налить и развезти несколько бочек. Зимой приходилось долбить на реке прорубь. За привезенную воду на пекарне иногда давали булочку хлеба, в столовой покормят его, или дадут в котелок что-нибудь съестного. За воду можно было получить кусок  хлеба или картошки у частных домов. Таким образом, после работы, отец приходил домой с хлебом. Однажды зимой, рано утром, отец вез воду и на дороге заметил булку хлеба. Подобрав ее, он стал осматривать дорогу и нашел еще четыре булки. Это перед ним провезли фургон с хлебом, наверно дверка открылась и хлеб выпал на дорогу. Домой отец завез пять булок свежего, еще теплого хлеба. Для нас это был праздничный день.
Жили мы теперь в конюшне, в какой-то теплушке, где было одно маленькое оконце, и стояла плита. Зимой было тепло. Помню, как мы с Надей, сидели возле раскаленной плиты, резали ломтиками картошку, обжаривали ее с обеих сторон на плите и еле. Сидя у плиты, мы пели какую-то песню. У Нади был хороший голос, я подпевал ей как мог.
Осенью 1933 года я пошел в школу в третий класс. Плохо одетый, в фуфайке, в старой шапчонке, с заплатами на коленях и локтях. Идти надо было в поселок через заснеженный овраг. В школе я стеснялся своего положения, держался в сторонке от ребят. Иногда разухабистые ребята обзывали деревенщиной. Учился я всегда старательно, с охотой, несмотря на столь плохие условия. Посещал школу не регулярно, то холода сибирские мешали, то болезни. Третий класс я не закончил, так как в конце зимы 1934 года мы из Сибири уехали. Наде было двадцать лет, когда к ней, зимой, стал заходить какой-то парень.
Однажды, когда я собирался в школу, он снял у меня с головы старенькую шапку, и, сняв свою новую, одел на меня... “на, говорит, носи”. В школе на меня сразу обратили внимание... “О, Маков в новой шапке!” Потом была свадьба. Свадьбу проводили в каком-то бараке. На ней были ребята - друзья “жениха”. Друзья попили, погуляли... Была ли у них регистрация и брачная ночь - не знаю, но только после свадьбы, на следующий день, “жених” исчез и больше не появлялся. Осталось от него только шапка да слезы матери и сестры. Позже я узнал, что это был результат то ли спора, то ли проигрыша, - они и сыграли эту злую, жестокую шутку.
Продолжать жить в Сибири, выполняя физически тяжелую работу, не имея специального образования и технической специальности, без теплой одежды, при скудном питании, отец не мог, и в начале весны 1934 года, он перевозит нас на юг

Продолжение следует

Отредактировано lev milter (2012-06-19 00:43:08)

8

К. М. Маков. "Автобиография - воспоминания". Продолжение.

В Алма-Ате, по-весеннему, было тепло. Первое время мы жили на вокзале, пока отец искал место, где бы мы могли остановиться. Через несколько дней место было выбрано, и мы перебрались в свиноводческий совхоз. В это время, в совхозе, на свиней напала какая-то болезнь. Продавать больных свиней на мясо, было запрещено, тогда их стали резать и в больших котлах жарить, с целью получения жира для технических целей. Выжаренное мясо закапывали в землю. Работники совхоза, не взирая на запрет, брали жареные куски мяса и ели его. Ели жареное мясо и мы... слава богу, ничего с нами не случилось.
В этом совхозе мы жили недолго. С наступлением тепла, когда сады покрывались пышной зеленью и цветами, мы перешли в садоводческий совхоз НКВД № 1. В садах работы хватало всем. Чистка, уборка, прополка садов, подготовка тары для ягод и фруктов. С наступлением лета, готовились к уборке урожая. Первая поспевала клубника, к концу лета - урюк, сливы, груши, яблоки. Все лето, в работе были заняты взрослые и дети. Отец работал сторожем - охранял сады.
Летом, в воскресные дни, я ходил на базар торговать холодной водой. В чайник набирал холодную воду и поил людей... “на пятак досыта”. На базаре продавалось много очень красивых цветов. Однажды мать сделала мне несколько букетиков из полевых цветов, я отправился с ними на базар, с надеждой, продать их по пятнадцать копеек за букет. Проходил я с ними полдня, никто ими даже не поинтересовался. За мной, наверно, наблюдала продавщица из ларька. Она окликнула меня, я подошел к ней. “Мальчик, твои цветы ни кто не купит... сколько ты просишь за них?” - я назвал цену. “Давай их все мне, я тебе дам по пятачку за букет”. Я подал ей цветы, она подала мне мелочь. Конечно, цветы эти ей были не нужны, она просто пожалела меня.
После уборки урожая в садах, мы бегали по ним, подбирали оставшиеся фрукты на деревьях, или закатившиеся и забытые в траве. Ходили мы в горы собирать дикие яблоки и урюк. Мать сушила фрукты  заготавливала на зиму.
Осенью 1934 года я пошел третий раз, в третий класс. Первый раз я окончил его в 1932 году дома, в сельской школе. В Кузнецке я год пропустил - не учился. В 1933-34 учебном году, я опять учился в третьем классе, но посещал школу не регулярно, и, уехав из Сибири, его не закончил. Не имея справки об окончании третьего класса, в Алма-Ате, меня приняли только в 3-ий класс. Жили мы в горах, а школа находилась в городе. Ходить приходилось далековато. Зима была теплая, особой одежды не потребовалось, ходил в том, что было. Посещал я школу регулярно, учился хорошо, иначе и быть не могло, ведь я уже третий раз сижу в третьем классе, к тому же, я был переросток - мне шел тринадцатый год, и плохо учиться мне было бы стыдно. Однажды, собираясь в школу, я не нашел своих сапог. Другой обуви у меня не было, и я пропустил занятия, не ходил в школу целую неделю. Мы думали, что сапоги кто-то украл, но потом выяснилось... оказалось, отец их продал и пропил.  ...Отец и дома выпивал, особенно в зимнее время, когда работы в крестьянском хозяйстве уменьшалось, и почти в каждом доме гнали самогон. Мужики собирались в компании, пили, играли в карты. Но, это было дома. Пили в свободное от работы время, а когда наступал сезон полевых работ, мужики работали от зори до зори. Теперь, оставив на родине дом, в котором жили их родители, родились и выросли они сами, родили и растили своих детей, помотавшись по городам и стройкам, проживая в грязных бараках и землянках, выполняя физически тяжелую работу. Господи, сколько им пришлось пережить лишений и страданий, такое мог вынести только сильный человек - отец таким не был, он стал пить, пить от безысходности своего положения, пил заглушая тоску и усталость.
В классе я учился лучше всех, так мне казалось, школу закончил с отличными оценками. После окончания учебного года, был выпускной вечер, где подводились итоги учебного года, поздравляли и награждали подарками отличников учебы. В нашем классе отличникам дали кому пионерский костюм, кому спортивную форму - трусы и майку, мне дали открытку поздравительную и книжечку “Берка кантонист”. Я обиделся - мне так нужны были пионерские штанишки или трусики. Вышел я из школы, порвал и бросил в арык открытку и с книжечкой пришел домой. Родители не объяснили мне, что я был не прав, а наоборот, поддержали... “Конечно, они только любимчиков награждают”. В школу надо было пойти за табелем, но я туда не пошел.
В Алма-Ате мы тоже не прижились. В городе появились слухи, о том, что в Балхаше разворачивается большая стройка, там хорошее обеспечение продуктами питания, требуется много рабочих. Железной дороги в то время до Балхаша не было.
16 октября 1935 года, от станции Бурлю-Тюбе, с последним пароходом, мы прибыли в Балхаш. Пристань в то время находилась на северо-восточном берегу бухты, на “Старой площадке”. Поселили нас в карантинный барак, в котором размещались люди приехавшие, временно не работающие, или те, кто не хотел работать, разных мастей шаромыги, которые занимались воровством, мошенничеством, пили, играли в карты. От озера, к северу, выдается бухта, в которой как зуб, торчала одинокая скала, отсюда и название ее “Бертыс”, от казахских слов: бiр - один, тiс - зуб. Здесь, на “Старой площадке”, я пошел в школу - в четвертый класс.
Строительство завода и города разворачивалось на северо-западном берегу бухты и называлось “Прибалхашстрой”. Соцгород, так назывался жилой комплекс, состоял, в основном, из трех поселков барачного типа: “Набережного”, “Центрального” и “Северного”. Кроме бараков, были юрты и землянки. На квартале “А” было четыре четырехэтажных дома.
Отец сходил в соцгород. Вернувшись, сказал: “здесь жить можно. В магазине много всяких продуктов, люди ходят нарядные”.
Строительство велось в исключительно трудных климатических условиях, вдали от больших городов, железной дороги к Балхашу не было. Кругом голодная степь, ни деревца, ни кустика. Летом палила жара и дули пыльные суховеи, зимой, холодные ветры, вырывали с песком изредка выпадающий снег. Земля была не освоена, не было ни огородов, ни садов. Продукты питания, строительные материалы, оборудование доставлялись по озеру пароходом и по степи, на лошадях и верблюдах.
Зиму мы прожили на “Старой площадке”, а весной перебрались в соцгород. В школу, с “Набережного поселка”, на “Старую площадку”, ходил пешком. Отец, первое время, работал сторожем на водной станции, там, в ангаре, мы и жили. Потом его перевели работать сторожем на стадион, жить мы перешли в общий барак на “Набережном поселке”. Барак низкий, камышитовый с земляным полом. Зарплата у отца была небольшая, работал он один, мать - домохозяйка, подрабатывала немного шитьем на машинке, шила ребятам из общежития; кому брюки, кому рубаху.  Летом я поступил на работу, рассыльным в управление Прибалхашстроя.
Управление находилось на “Старой площадке”, автотранспорта в то время не было, ходить туда приходилось пешком. Для доставки документации в соцгород, мне давали лошадь, верхом на ней, я развозил корреспонденцию по строительным участкам, в поссовет, в комхоз. Работать на “Старой площадке”, из отдаленности, было неудобно, и я перешел на работу рассыльным в комхоз. Комхоз, в то время, находился на “Северном поселке”. Здесь я какое-то время, работал и зимой. На работу выходил после занятий в школе, работал по четыре часа в день.
Сестра с нами на Балхаш не поехала, она осталась в Алма-Ате. На Балхаш она приехала с мужем в 36-м году, мужа звали Тимофей, по профессии был, кажется, учитель. Вредный и ехидный был человек. Перед войной его взяли в армию. После ухода в армию прислал несколько писем, а потом прекратил писать и пропал.
Не дождавшись вестей от мужа, сестра, во время войны, вышла замуж за польского еврея – Михаила Крумгольц, по профессии он был медик, работал в больницах фельдшером, но, он был еще и наркоман. Детей у них было двое, сын – Костя, он умер в двадцать три года от болезни легких и дочь Вера, которая после окончания техникума была направлена в Гурьев. Условия работы там были тяжелые, и она переехала в Свердловск. Там работала, вышла замуж за Иванцова Михаила. У них две дочери, Наташа и Вика. Наташа замужем, имеет дочь Аню. После смерти мужа сестра жила одна. Иногда ездила к Вере  в Свердловск, изредка приезжали к ней дочь или внучки. Сестра была малограмотная, работала на разных работах: официанткой в столовой, телефонисткой, чернорабочей на фабрике, сторожем в детском саду, уборщицей в бане.  Работала она до самой старости, - работала, пока позволяло здоровье. Тимофей объявился лет через сорок пять. Просил, чтоб она приняла его к себе. Так как, он поступил подло, - скрывался столько лет, а ей было уже за семьдесят лет, то быть нянькой у чужого старого человека, не было у нее, никакого желания и она ему отказала. Он присылал письма, вызывал ее на переговоры, однажды приезжал сам, но она ему ответила “нет”. Последний раз, он вызывал ее на переговоры, в августе 94 года, спустя год, после ее смерти – ему в это время, было больше восьмидесяти лет.
Жизнь на Балхаше нам понравилась. В магазинах было много всевозможных продуктов, в озере много рыбы, ловили ее летом и зимой, летом привозили на Балхаш много ягод, фруктов, арбузов, дынь. Проблема питания отпала, а это, в то время в жизни людей было главное. Снял я и рванье с себя. На работе мне дали премию, на нее я купил себе штанишки. В школе, за хорошую учебу, мне дали костюм. Костюм простой, хлопчатобумажный, но я был рад ему, в то время, я понял, что хорошо выполняемая работа или учеба поощряется. Кроме морального удовлетворения, от этого, прибавлялось еще и материальное улучшение. Это я понял с первых дней работы рассыльным и следовал этому всю жизнь.
В Балхаше мы прижились. Отец и мать, в 1936 году, ездили в родное село, там они узнали, что родители отца умерли, дед с бабкой уезжали к сыну Ивану в Комсомольск  на  Амуре. Где-то за Уралом, в вагоне, упал сундучок с верхней полки бабушке на голову.  Бабушка там умерла. Дедушка, похоронив ее, вернулся домой. Жил он в теплушке, во дворе нашего дома, там он и умер от голода.
В нашем бараке сделали перегородки, получились комнаты по 12 – 14 квадратных метров. Жить стали в отдельной комнате. Слева, в углу, у нас была плита, справа и слева, возле стен, стояли две кровати, железные, казенные. У окна, между кроватями, стоял деревянный не крашенный стол – вот и все убранство комнаты. За столом и обедали, и мать “крутила” машинку, и мы с братом учили уроки. Отец перешел на работу в рабочую столовую кладовщиком. Нас это не очень
радовало, а потом, от этого, начались наши беды. В складе обнаружилась недостача небольшая, ее как-то покрыли, и дело до суда не дошло, а отца перевели в столовую № 12 на Набережный поселок. Столовая располагалась недалеко от берега, напротив водной станции, она была вроде ресторана, работала до 12 часов ночи. Отец с работы стал приходить пьяный. В свободное время, я ходил в соловую, присматривал за отцом, проверял накладные и отпускал по ним продукты в столовую и в буфет. Я, конечно, не мог постоянно находиться в столовой, да и усмотреть за всем было невозможно. Через какое-то время, при ревизии, в складе обнаружилась недостача в пять тысяч рублей, началось следствие. Мы поняли, что тюрьмы отцу не миновать. Особенно переживал Павел. Он загрустил, часто говорил: “Отца наверно посадят”. Летом, 1937 года, он сбежал из дома, и мы ничего о нем не знали месяца три. В сентябре, на Балхаш, привезли из Караганды детдомовцев. Когда их привели в баню, знакомая женщина увидела среди них Павла и пришла нам сказать об этом. Отец тут же побежал в баню, забрал его и привел домой. Вскоре, после этого, был суд. Отцу присудили пять лет заключения с конфискацией имущества. Пришли к нам описывать имущество, поглядели, покачали головами и ушли – описывать было нечего. Были у нас две вещи, которые могли бы взять, ковер, который мать свернула вчетверо и положила на кровать под матрас, и швейная машинка, мать ее поставила в угол у порога, прикрыла тряпкой и приставила к ней веник. Таким образом, машинка второй раз была спасена от “ареста”.
В сентябре 1937 года я пошел в школу, в шестой класс. Жить на заработок матери стало невозможно. Я, как старший, должен был пойти на работу, хотя мне в то время не было еще шестнадцати лет. 15 января 1938 года, после зимних каникул, ребята пошли в школу, а я, не закончив шести классов, пошел на работу. Приняли меня учеником копировщика в технический отдел медьзавода. Работа мне понравилась, я с увлечением занимался ей. Кроме копировки, я осваивал чертежное дело. Учеба, на время, прерывается. Осенью я поступил учиться на первый курс вечернего отделения рабфака. В рабфаке было четыре курса, программа их
соответствовала от седьмого до десятого класса общеобразовательной школы.
Началась у меня нелегкая трудовая жизнь. Работал я, как подросток, с сокращенным рабочим днем, хватало у меня время и на учебу. Свободного времени, в период учебы, конечно не оставалось. Заработок у меня был невелик, но на питание нам хватало.
Летом 1939 года мама и я ездили в село. Мать ехала с надеждой продать там оставленный дом. Как там обстояли дела, я не знаю, но первоначально принадлежность нам дома не подтверждалась из-за отсутствия документов. Потом что-то прояснилось, и нам за него выплатили, то ли сельсовет, то ли жильцы дома, какую – то небольшую сумму денег. Мать говорила, что деньги те только компенсировали расходы, связанные с поездкой в село.
Летом 1940 года мы ездили проведать в лагерь отца. Он находился где-то в системе карагандинских лагерей. После железной дороги, мы ехали на попутной машине, а потом долго шли пешком. Шел с нами еще бородатый мужчина, это отец приехал на свидание к заключенному сыну. Было жарко, кругом необъятная степь и несколько бараков обнесенных колючей проволокой. Над лагерем возвышались сторожевые вышки.

Продолжение следует.

Отредактировано lev milter (2012-06-20 23:15:40)

9

С наступлением тепла, когда сады покрывались пышной зеленью и цветами, мы перешли в садоводческий совхоз НКВД № 1.


Ну и имена тогда совхозам давали! :glasses:

Господи, сколько им пришлось пережить лишений и страданий, такое мог вынести только сильный человек - отец таким не был, он стал пить, пить от безысходности своего положения, пил заглушая тоску и усталость.

По-моему, все пьющие пьют от безысходности своего положения

Отец сходил в соцгород. Вернувшись, сказал: “здесь жить можно. В магазине много всяких продуктов, люди ходят нарядные”.

А ведь действительно, когда смотришь фотографии тех времён, то отмечаешь, как нарядно одеты люди, особенно- женщины и дети: все в каких-то кружевах и рюшечках, в капроне и шёлке

В нашем бараке сделали перегородки, получились комнаты по 12 – 14 квадратных метров. Жить стали в отдельной комнате. Слева, в углу, у нас была плита, справа и слева, возле стен, стояли две кровати, железные, казенные. У окна, между кроватями, стоял деревянный не крашенный стол – вот и все убранство комнаты.


У нас на Северном посёлке в бараке, кроме каменной встроенной в стену печки, кроватей и стола ещё стоял сундук и посреди комнаты- дерево, на котором цвели розы. Не знаю, как оно называлось, но росло почти до потолка, в спиленной наполовину деревянной кадушке.

После железной дороги, мы ехали на попутной машине, а потом долго шли пешком. Шел с нами еще бородатый мужчина, это отец приехал на свидание к заключенному сыну. Было жарко, кругом необъятная степь и несколько бараков обнесенных колючей проволокой. Над лагерем возвышались сторожевые вышки.


Похоже на Балхашскую зону, где я работала 1979-91 гг Она тоже относилась к "системе карагандинских лагерей", находилась за чертой города в районе Кирзавода. И с города туда нужно было так добираться, как Константин Макарович описывает.

10

К. М. Маков. "Автобиография - воспоминания".  Продолжение.

В этом же году, купаясь в озере, я глубоко нырнул в воду, раздался щелчок и вода пошла в ухо. Я быстро вынырнул и вышел на берег. Прыгая на одной ноге, приложив ухо к ладони, я пытался вылить ее. Вода не вышла. В голове появился шум и боль. В больнице
выписали капли. Боль на время утихла. Осенью я простыл на работе, и боль уха возобновилась и быстро стала усиливаться. Распухла щека, рот еле открывался, за ухом была невыносимая боль. Меня отвезли в больницу на Старую площадку. Врачи признали воспаление среднего уха и предложили немедленно делать операцию. Я поинтересовался, что это значит. Мне сказали – надо долбить кость за ухом. Я испугался, говорю: “Если б резать палец, а то ведь голову долбить”. Врачи сказали, подумай, но не долго, а сами вышли. Передо мной такую операцию делали женщине. Операция была неудачной, ее отправили в Алма-Ату.
Рядом со мной, в палате, лежал бухгалтер медьзавода – Воробьев, ему такую операцию делали в 1921 году, у него не заросла кость, и он всю жизнь затыкал отверстие ватой. Вот в таких условиях мне надо было решать эту задачу. Советоваться мне было не с кем, раздумывать не позволяла усиливающаяся боль. Я согласился, меня сразу стали готовить к операции. Продолбили мне кость за ухом. После операции боль в голове стала утихать, но через несколько дней появилась необходимость делать еще одну операцию – долбить кость перед ухом. Слава богу, операции прошли удачно.
Из больницы, на Набережный поселок, я шел по мокрому льду пешком. Моросил мелкий дождик. Из-за болезни, пришлось оставить занятия третьего курса рабфака.
Друзья у меня были детдомовские ребята, их барак находился рядом с нашим бараком. Ребята были разные: были хулиганы, воры, но большинство из них были хорошие ребята. С ними вместе мы учились в рабфаке, вместе проводили свободное время.
Весной 1941 года, два артиста драмтеатра, организовали курсы танцев. Занятия проводились в рабочем клубе, срок обучения – один месяц, плата – 30 рублей. Закончились курсы…  Летом открылась танцплощадка в большом сквере, надо было выходить пробовать и совершенствовать свои танцевальные способности. В субботу, 21 июня, мы пошли в сквер. Нас было пятеро или шестеро ребят. Сразу на танцплощадку мы не пошли, смелости не хватало, решили немного прогуляться, настроить себя перед танцами. Пошли мы по центральной аллее снизу вверх, где-то на середине аллеи, вдруг, из-за кустов выскочила группа ребят и смешалась с нами – началась потасовка, одновременно засвистел милицейский свисток. Все произошло очень быстро. Я не понял в чем дело, отскочил в сторону, ребята, искушенные в таких делах, быстро разбежались. В схватке никто не пострадал, даже носа никому не разбили. Меня схватили. Я оказался в окружении налетчиков.
Вдруг, милиционер нагибается, и якобы, поднимает с пола опасную бритву с красной ручкой. Это твоя? Говорю, нет. Ну, это мы разберемся в участке. Привели в участок, он находился в доме 9 на квартале "А". Составили протокол, по которому значилось, будто я, этой бритвой пытался порезать шею такому-то. Подписались – милиционер и свидетели (парни-налетчики). Я от подписи отказался.
Что же произошло? Детдомовцы и водники из-за чего-то враждовали между собой – обычная история, когда происходят разборки между враждующими группами ребят, а здесь наверно был сговор водников с милицией, которым надо было выполнять план по ”мелкому хулиганству”. В то время вышел указ “О наказании за мелкое хулиганство и мелкие кражи”. Матюгнулся на улице – год. Вынес с хлеб завода пряник в кармане – год. Указ не способствовал укреплению дисциплины, это был очередной, нужный той власти, указ. “Врагов народа”, начиная с 1937 года, всех пересажали, “расхитителей государственной собственности” то же, а лагеря пополнять, дешевой рабочей силой, надо было,  вот тут и сработал “указ”. Меня отвели в милицию, посадили в КПЗ (камера предварительного заключения). Утром, в воскресенье, нам сообщили, началась война. В понедельник меня отпустили под расписку, что я не сбегу. На работе об этом уже знали, туда позвонили, уточняли мою личность. В это время я работал уже чертежником.
26 июня 1941 года, меня взяли под стражу. Следствие было недолгим. Следователь мне прямо сказал: "ты нам не нужен, нам надо забрать Ваську Мазазына (это его кличка), скажи, где он находиться, мы его заберем, а тебя отпустим". Васьки с нами в компании не было, следователю я ответил отрицательно. Он мне сказал: "подумай, завтра я тебя вызову". В КПЗ я подумал: " у меня есть родители, брат и сестра, у Васьки нет никого, он и так обижен, зачем ему еще и тюрьма. Потом, я не был уверен, что меня отпустят. Могли забрать и "Мазазына" и меня как сына "расхитителя государственной собственности". На следующий день, следователю, я ответил "не знаю". Был суд. Мне присудили год заключения. Потом - тюрьма в Караганде. В маленькой камере человек 10 - 12, без нар, спать только сидя на полу, в углу "параша". В тюрьме нас держали не долго - дней пять, потом перевели в лагерь, который находился в поселке  Самарканд, Карагандинской области. Жили в общих бараках, спали на нарах. Питание в лагере было, хуже не  придумаешь. Кроме пайки хлеба, был суп, летом из тухлой мелкой рыбешки, зимой из перемороженной капусты. Работа была тяжелая - рыли котлован под плотину для какой-то электростанции. Никакой механизации - все вручную. Со дна котлована землю бросали лопатой в три перекидки. Со дна на полки, с полков еще на полки, со вторых полков - в  тачку. Тачка - тележка на одном колесе с двумя ручками. Тачку "гоняли" по трапу в две - три доски. Те, кто посильнее, бросали землю лопатой, слабые "гоняли" тачки. "Гонял" тачку и я. Наполненную тачку сырой землей надо было с места брать рывком и бежать с ней по шаткому трапу до места разгрузки. Шагом, тяжелую тачку, удержать в равновесии было невозможно, легко можно было свалиться на головы работающим в котловане - такие случаи были. В лагере я ослаб, у меня появилась "куриная слепота".  С наступлением сумерек я
ничего не видел.
Были в лагере “зажиточные” заключенные, они были хорошо одеты, ходили в валенках и добротных шубах, им часто приносили продуктовые посылки, они угощали
лагерную обслугу и могли получить за это работу полегче. Были уркаганы. Они всячески отлынивали от работы, потрошили, принесенные заключенным, посылки. Однажды ко мне приезжала мать. Она привезла мне в овальном саквояже, в том, в котором она хранила и носила шейную машинку, немного продуктов. Помню, был хлеб, белый батон, какие-то конфеты, селедка и теплые носки. Я немного поел в день свидания, а остальное запер в саквояже и положил его под нары. Утром проснулся, гляжу, замочки сломаны, чемодан валяется пустой,  урки все съели. Я заплакал. Не из-за съеденных продуктов – от обиды, мне стало жаль маму. Она собрала последнее, что могла, хотела меня поддержать, а я этим даже не попользовался.
Однажды я заболел, и меня оставили в бараке. В это время делало обход лагерное начальство, сопровождал их комендант. Я на нарах сел. Кто это сидит, почему не на работе? Это больной ответил комендант. Здесь же топтался человек в валенках и шубе. А это кто? Указывая на человека в шубе, спросил начальник лагеря. Это дневальный. Как дневальный! В такой одежде? Завтра же отправить на работу. Дневальным назначить этого парня. Так я стал дневальным в бараке. Делал уборку, носил из речки воду, наливал ее в баки, таскал уголь и топил печи, следил за порядком  бараке. Работы хватало, но это уже не тачка. Будучи дневальным, я отдохнул и немного окреп. “Зажиточные” заключенные, при получении посылок, угощали хлебом, салом, я за это приглядывал за их вещами и продуктами.
Зимой, на фронте, обстановка была критическая – немец подходил к Москве. Нас, указников, стали освобождать досрочно. Теперь мы оказались нужнее на фронте. Я в заключении пробыл семь месяцев, в январе 1942 года я прибыл домой, и сразу вышел на работу. Приняли меня на должность конструктора. Работать мне долго не пришлось, но за это короткое время, у нас улучшилось жилье, мне выделили комнату в коммунальной квартире, в доме семь, на квартале “А”.
Комната была небольшая, метров 12 квадратных, с центральным отоплением, кухня и туалет общие. Это не “люкс”, но лучше чем в бараке.
Первого марта 1942 года мне исполнилось двадцать лет, а второго апреля меня призвали в армию. Собрали нас, призывников, в рабочий клуб. Выдали нам по булке хлеба. Ночь мы переночевали в клубе, а утром, пешком, повели нас на вокзал. Приехали мы в Кокчетав. Разместили нас, кого в церкви, кого в клубе. Время было весеннее, ночью подмораживало, днем таяло, и бежали ручьи.
Первую неделю мы были предоставлены сами себе, никто с нами не занимался. В поисках съестного, ходили по городу, по базару. Опытные люди подсказали нам, что приличную обувь и одежду, можно обменять на базаре на старье, получив доплату продуктами, в противном случае, она все равно попадет на базар, но это сделают, за вас, уже банщики. Базарники об этом тоже знали и имели при себе наборы обменного старья. К концу недели, что можно было, мы все поменяли. При обмене нам давали хлеба, сало, мороженое молоко. В баню, мы пришли как огородные пугалы. В одну дверь зашли, сбросив рванье, во вторую вышли в военной солдатской форме.
Нас начали учить военному делу. Изучали винтовку, пулемет, гранаты, занимались тактической учебой. Ползали по-пластунски, окапывались саперной лопатой, с криком “Ура!” преодолевали “укрепления противника”. В казармы возвращались мокрые, уставшие и  голодные. Пища была скудная, лучшую пищу, говорили, дадут на фронте. Обувь и одежду сушить было негде. За ночь она немного проветривалась, но утром была волглая. Так, изо дня в день, изучение матчасти, полевые тактические занятия, маршировка с песнями.
В мае 1942 года нас отправили на фронт. Погрузились мы в товарные вагоны, сколько времени ехали в них я не помню. Помню только деревянные нары в два этажа и Бориса Санина, мастера из технического училища №5. веселый, энергичный, красивый был парень, во рту у него был золотой зуб. Он всегда улыбался, подбадривал тех, кто грустил и падал духом. Подбадривая других, внешне веселый, в душе он сам очень тосковал. Он был женат. Жена его Клава, перед отправкой мужа на фронт, была в положении, потом, без него, она родила сына, которого ему не пришлось увидеть. Борис никому ничего о себе не рассказывал, но чувствовалось, он очень переживает. Он все стены вагона изрезал  словами  “Клава”. Писал он это слово на земле прутиком, вырезал на деревьях.
Не доезжая до фронта километров 50-60, нас разгрузили. Дальше поезду идти нельзя – можно попасть под бомбежку. Выдали нам продукты на дорогу: был хлеб, сухари, брикеты горохового концентрата и банка американской свиной тушенки на четыре или пять человек, которую мы разделили и съели при первом же привале. Курящим выдали махорку. Дальше, к фронту, шли пешком. Шли ночью, лесом. Дорога, после весенней сырости, была грязная и разбитая колесами транспорта, орудий и тысячами прошедших солдатских ног. В наибольших провалах, дорога была забурена бревнами, жердями, хворостом. Шли  сонные, тычась в спину идущего впереди, по грязной, зыбкой дороге, иногда проваливаясь по колено в грязь. Шли молча. Громко разговаривать и курить запрещалось. С рассветом, после изнурительной ночи, делали дневной привал. На привале мыли обувь, обмотки, портянки, развесив на кустах, сушили их. Варили болтушку (что-то между супом и кашей) из горохового концентрата. Костры разрешалось разводить бездымные – из сушняка.
Управившись с первоочередными делами, выбирали место посуше, устраивались лежа или сидя, чтоб немного поспать. С наступлением темноты – Подъем! Выходи строиться. Шли мы к фронту три ночи и день. Борис Санин и на походе был неутомим. Он то отставал в хвост колонны, то проходил вперед ее. Подбадривал ребят прибаутками или у ослабшего брал вещевой мешок, и какое-то время нес его на себе. Подбадривая ребят, он тем самым успокаивал и себя.К месту назначения мы подходили днем. Продукты были съедены, было легко в сумках и в желудке. Во второй половине дня мы находились на поляне, кругом лес, погода была теплая, солнечная. Где-то, в воздухе, загудели самолеты. Мы этому не придали значения, но сопровождавшие нас командиры поняли, что это такое. Последовала команд “Воздух”! В Кокчетаве мы такую команду не слыхали, поэтому, растерялись, засуетились, забегали по поляне. Я испугался, подумал, раз команд “воздух”, значит что-то связанно с газом, как и где от него укрыться? Потом стали кричать, ложись! Ложись! Мы повалились кто, куда в траву, под кусты. Самолеты пролетели высоко над нами, мы их не заинтересовали, они шли наверно по заданию на бомбежку. Мы вышли в лес. Виднелись шалаши, нам стали попадаться солдаты по одиночке и группами. Возле костра сидело четверо солдат, на костре лежала ободранная лошадиная нога. Они отрезали зажаренные куски мяса и ели. Мы спросили их, почему они это делают? Поживете, узнаете, ответили нам. Мы хотели есть, но на кормежку не было и намека. Нас построили. Подошли командиры со списками и стали, по очереди, зачитывать их. Услышав свою фамилию, мы подходили к ним, нас распределяли по подразделениям. Те, кто попал в батальоны – ушли на передовую, в окопы. Некоторые попали в полковую разведку. Я, и несколько других ребят, попали в полковую роту автоматчиков.
Нас отвели в сторону. Раздали нам картонные коробки, мы думали гороховый концентрат, оказалось, патроны для автомата. Выдали автоматы, объяснили, как заряжать диски, мы – заряжали. Разместили нас в лесу, в шалашах. Утром, следующего дня, мы были зачислены в часть и поставлены на довольствие – нас покормили. Это было 10 июня 1942 года, мы были на Калининском фронте (район Ржев-Нелидово), в 924 стрелковом полку, 252 стрелковой дивизии. Кругом лес. Примерно в километре от нас находилась деревня дворов восемь-десять, в ней располагалась полковая санчасть. Через поляну, или просеку, метров через 300-500, находился противник.

Продолжение - открой страницу 2

Отредактировано lev milter (2012-07-07 19:21:47)


Вы здесь » БАЛХАШский форум от balkhash.de » Балхаш - твоя История, твои Люди! » Маков Константин Макарович