БАЛХАШский форум от balkhash.de

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » БАЛХАШский форум от balkhash.de » Балхаш - твоя История, твои Люди! » Лев Мильтер. Воспоминания. АВТОРСКАЯ СТРАНИЦА.


Лев Мильтер. Воспоминания. АВТОРСКАЯ СТРАНИЦА.

Сообщений 51 страница 60 из 116

51

ПЕРВЫЙ КОМСОРГ

В самом начале своих воспоминаний «Мой Балхаш» я писал, что все родственники в военном 1941 году  эвакуировались из центральных областей СССР, именно, в Балхаш по той причине, что там уже жил и работал их младший брат -  мой дядя  - Ефим Зецер, и что Ефим по путёвке комсомола приехал на строительство медьзавода в 1936 году. Я думаю, что Ефим заслуживает того, чтобы о нём узнало как можно больше людей, поскольку в середине 30-х годов прошлого века, он был первым комсоргом на балхашском  медеплавильном заводе и внёс определённый вклад в развитие завода и города. В своих воспоминаниях вдова Ефима – Марина Михайловна Никитина – прожившая с ним большую и интересную жизнь пишет:

«Я  неоднократно общалась  с другом Ефима – Иваном Волковым, который тоже, как и Ефим по путевке ЦК комсомола прибыл на Балхаш и продолжительное время работал секретарем Горкома комсомола. И вот что он рассказывал о том периоде времени: –«Ефим явился с путевкой в Горком комсомола, я с ним долго беседовал, и увидел в нем парня волевого, энергичного, необычно общительного и перспективного, умеющего найти подход к молодежи. Мы сразу его направили на медеплавильный завод, где пока функционировал только один цех. У нас был прицел – пусть немного поработает заместителем главного инженера по технике безопасности, а потом присмотримся, на что он способен. Ефим на этой работе проявил себя как человек энергичный, он вступал в «бой» с администрацией за организацию техники безопасности на заводе и если рабочие получали травму, решительно отстаивал их интересы. Проработав в этой должности некоторое время, Ефим по рекомендации Горкома был избран комсоргом медьзавода». Впоследствии Ивана Волкова и Ефима связывали годы совместной работы и многолетняя дружба.
После Ивана Волкова секретарем Балхашкого горкома Комсомола была избрана Дуся Иванова, прибывшая на Балхаш после окончания Московского горного института. Все, кто с ней работал, характеризовали ее, как прекрасного организатора, веселого, энергичного и принципиального товарища, которая быстро влилась в гущу молодежи города, а в лице Ефима она видела зажигательного вожака молодежи Медьзавода. Вот ее воспоминания о совместной их работе: – "Однажды, перед очередной городской комсомольской конференцией я пригласила в Горком комсомола актив для того, чтобы обсудить основные положения отчетного доклада и посоветоваться по возможному составу Пленума.  Называла фамилии, должности, достоинства кандидатур, но среди них, почему то, казахов нет, и вдруг Ефим полушутя и полусерьёзно говорит: – «У меня предложение – пишите Зецербаев Ефимбек – казах (взрыв смеха и аплодисментов), а он уже вполне серьёзно продолжает: «Надо достойно замещать ушедших на фронт молодых казахов, а моя кандидатура несколько улучшит соотношение мужчин и женщин, разбавит  «засилье» девушек, а то, что я мужчина, не сомневайтесь!...» Это быстро разлетелось по городу , а его в шутку и всерьез стали звать – Ефимбек.
У Ефима не было одной руки. Возможно, только самые близкие члены  его семьи знали причину этого. У меня лично никогда не возникало желания спросить: – Фимочка, а что за беда случилась, почему ты остался с одной рукой? Ефим не был инвалидом, он не комплексовал по этому поводу и держал себя так, что, как будто, не понимал, зачем нужна другая рука, когда одна со всем может справиться. Однажды Ефим заходит в кабинет и от дверей кричит: «Дуся, поздравь меня, я женюсь» – и протягивает мне фотографию, на которой его невеста Марина, замечательная девушка в красивом костюме. Я полюбовалась на фото, от души поздравила Фиму, сказала всякие добрые слова и тут же подумала: «а как теперь наши девушки, хор, драмкружок, как мы будем обходиться без его умения выручать в сложных ситуациях. И, наконец, как мои активистки будут жить и успевать на репетиции, совещания, вечера молодежи, учебу актива, когда Ефим не будет так часто с ними общаться. Он ведь умел уговорить, «пригнать» куда и кого надо на любое мероприятие, пользуясь то шутками, то всерьез. Он брал своим обаянием. Его любили, он всегда был душой коллектива. Шумный, громкий, заводной.
В одной из заводских стенных газет были посвященные Ефиму стихи, :

В балхашском хоре, выше всех
Один красивый человек
Имел у девушек успех
То – Зецербаев Ефимбек.

[i]   Ефим был оригинальным, находчивым и остроумным, он всегда был окружен молодежью. Помню такой случай: заводской драмкружок готовил пьесу. По ходу действия, артист Коля должен был произнести слова: «Как потолок засижен мухами»,  но присутствующий на репетиции Фима сказал: «потолок просто обосрали мухи», но тут же предупредил Колю, чтобы он таких слов не произнес, когда будет идти спектакль.Но артисту почему-то понравились меткие слова и он их произнес, чем вызвал оживление и гомерический смех зрителей».
«Много лет спустя, в одну из своих поездок в г .Алма-Ату – вспоминает Дуся, – я разыскала семью Ефима. Он тогда возглавлял один из прекрасных комплексов - баз отдыха в горах. Мы встретились как самые близкие люди, он обнял меня, обхватил своей очень сильной рукой и начал кружить вокруг себя, а Мариночка кричит: – Фима, остановись, отпусти Дусю, а то уронишь, – но он не уронил. После этого мы на машине совершили путешествие в Медео на высокогорный каток, затем мне показали все примечательные места этого красивого города и отправились в Иссык в дом отдыха, которым он руководил. Помню, там было ослепительное солнце и горы,  покрытые снегом, а было лето!
Когда мне представилась возможность написать о совместной работе с Фимой, я с большим удовольствием мысленно вернулась в те счастливые и трудные молодые годы, пережила те незабываемые мгновения, которые сохранились на всю жизнь ».
Много лет спустя после нашего отъезда из Балхаша был высоко оценен огромный труд молодежи в деле строительства медной Магнитки Казахстана, о чем свидетельствует статья в газете «Балхашский рабочий» от 15 марта 1966 года. На первой странице заголовок «Они были первыми», и рассказывается о том, что в героические тридцатые года в пустыне Бетпак-Дала на земле Прибалхашья, в суровых схватках с жестокой стихией голодной степи, неимоверным напряжением воли и силы простого человека вырос город-красавец, с широкими асфальтированными  улицами, со школами и  больницами. Рядом с  городом высятся могучие трубы завода-гиганта – медной  Магнитки  Казахстана. На снимке, помещенном в газете, те кто был среди первых покорителей Прибалхашъя, в том числе и Ефим – первый комсорг медьзавода..»
                                                                                                                                 
                                                                                                                   Марина Никитина

Примечание: Фотографии Ефима и Марины можно посмотреть на стр. 2, лист 19.

Отредактировано lev milter (2014-12-24 12:52:41)

52

Комсомольские секретари.. плеяда одухотворённыx высокими идеями людей, которые не жалели времени для неоплачиваемой по вкладу работы, за которыми молодёжь готова была пойти в огонь и в воду! Лев, тебе повезло быть родственником одного из них- твоего дяди Ефима!

Я тоже работала комсоргом- в п/о Балхашрыбпром. Так тогда назывался рыбокомбинат, т.к. к нему принадлежали ещё и рыболовецкие посёлки вокруг озера, где были также и мои первичные комсомольские "ячейки" или "первички"- из сленга того времени. Моя должность была освобождённой, хотя после переизбрания у меня оставалось право вернуться на своё предыдущее место работы. 300 члк комсомольцев и ещё в 2 раза больше- комсомольского возраста, который надо было "вовлечь в комсомол".. работать с молодёжью мне нравилось. Если бы ещё не надо было проводить "Ленинские уроки" и тому подобные полит. мероприятия, на которые никого не возможно было добровольно затащить. Через год я устала совмещать семью и эту беспокойную работу и стала работать так, чтоб меня переизбрали. Порторг рыбокомбината хотел иметь комсоргом, разумеется, казаха, из моего комитета комсомола подходящая кандидатура нашлась. А я вернулась в лабораторию.
Но до сих пор вспоминаю о своём комсомольском времени, когда я была вначале замом, а потом- и комсоргом, с удовольствием!   :)

53

А нам уже такие комсорги не достались! Пoмню, как из под палки заставляли вступать в комсомол в школе.Кстати, сама была комсоргом у себя в цехе, на ЗиЛе. Но не сработалась с вышестоящими "товарищами", Пришлось уйти.))))

54

Руслёна написал(а):

Пoмню, как из под палки заставляли вступать в комсомол в школе

И такое, к сожалению, бывало.. :huh:

55

ДЕТСТВО
      (Автобиографическая повесть.)

                                                                                                               Светлой памяти дорогих
                моих родителей посвящаю.

                                                                                                                         .
Вместо предисловия

Своё детство и школьные годы я попытался описать с надеждой на то, что моим родным, близким, друзьям, землякам, просто, знакомым и незнакомым людям и, главное – потомкам (детям, внукам, правнукам), будет интересно узнать обо мне подробнее, узнать о том времени, сложном и противоречивом,  в котором я жил и рос, о быте и о людях, которые меня окружали, были моими попутчиками по жизни, оказывали влияние на моё становление в детстве и в юности. Независимо от того, какое влияние оказывали на меня эти люди – положительное или отрицательное; хорошими они были или плохими – я им всем благодарен за то, что они были рядом, помогали мне в формировании моего мировоззрения и моих человеческих качеств. И, в первую очередь, я  благодарен, конечно, своим родителям за то, что они старались воспитать во мне уважение к людям, умение посмотреть на себя со стороны, умение адекватно реагировать на жизненные ситуации, научили жить достойно и честно. Этим родительским наставлениям я старался следовать в своей жизни и, в свою очередь, наставлять этому своих детей. 
Мой рассказ мог бы быть значительно полнее, если бы в своё время я вёл записи – дневники. Но таковых я, к большому сожалению, никогда не вёл, и поэтому имею возможность рассказать лишь о том, что отложилось в моей памяти. К сожалению, оказались безвозвратно утраченными многие имена, события, сведения. И всё же, вероятно, благодаря свойству людей пожилого возраста, помнить события давних лет, и, при этом, часто забывать то, что было, буквально, вчера, мне удалось восстановить наиболее яркие воспоминания детства и события тех лет.  Иногда в этом повествовании мне нужно было давать оценку тем или иным обстоятельствам с позиции более зрелого возраста. Тогда  мне приходилось обращаться и к событиям более позднего периода, выходящим за рамки детства. 
Впоследствии,  ко мне пришло осознание того, что моё детство,  которое прошло на Украине в г. Харькове, было только прелюдией к моей юношеской и взрослой жизни в Балхаше, в Казахстане. Здесь я взрослел, окончил школу, отсюда уехал в Москву, чтобы получить образование, и снова вернуться. Здесь я приобретал жизненный и производственный опыт, сделавшие меня специалистом в области модернизации и ремонта оборудования предприятий цветной металлургии Казахстана. Казахстан стал моей второй, но, как оказалось, первостепенной родиной.  Поэтому я и назвал свои заметки «Путь в Балхаш».

                         P.S. -  Cпасибо Марине Никитиной – моей тёте - за то, что её неоднократные и настойчивые просьбы стимулировали меня  к написанию  этих  заметок.
                                 -  Моя благодарность Фаине Васильевне Девятко – моей однокласснице -  за ценные замечания и уточнения некоторых событий и фактов.

Родители
                                                                                                       
Мой отец, Мильтер Ефим Львович (1896 – 1951) обладал живым умом и мягким покладистым характером, был добр, общителен, весел в компании, вполне прилично,  хотя и самоучкой, играл на скрипке, удивляя всех тем, что играл он левой рукой. Папа был левша и только писал он - правой. Начальное образование отец получил в хе´дере – еврейской школе для мальчиков, в местечке Кодыма, на Украине, где он родился. В хедере изучали основы иудаизма и языки – русский, идиш и иврит. Однако, религия ему не привилась, а знание языков в жизни иногда пригождалось. Обладая очень красивым калиграфическим почерком, он одно время в молодые годы работал в Кодыме писарем в конторе. Потом закончил 2-хгодичную школу бухгалтеров, проявил хорошие способности и со временем получил практику на бухгалтерской работе и на других специальностях в системе общественного питания. В разное время оканчивал курсы повышения квалификации бухгалтеров и кулинарных работников. Был хорошим кулинаром не только на производстве, но и дома – умел приготовить обед, знал много интересных рецептов, мог со вкусом и с выдумкой приготовить праздничные блюда для гостей и украсить стол. Очень любил шахматы - был незаурядным шахматистом (имел по старой шкале 3-й разряд), и принимал участие в районных и городских соревнованиях в  г. Харькове, где прошло моё детство..

С мамой отец жил во втором браке, однако, мне об этом ни родители, ни другие родственники не говорили. Впоследствии, из рассказов моей кузины Клары, я узнал, что от первой жены Татьяны у папы был сын Лёва. В раннем детстве его усыновил второй муж Татьяны, которая не захотела, чтобы сын контактировал с отцом и с его родственниками. Лёве присвоили другую фамилию, и следы их потерялись. Об этом я узнал только в последние годы, когда что-либо предпринять по розыску брата было уже невозможно.
В Харькове папа работал бухгалтером сначала в столовой, а потом – в ресторане. И, хотя, папа всегда работал в системе общественного питания (общепита), он никогда не умел и, принципиально, не хотел пользоваться своим положением, и жили мы всегда очень скромно. Запомнилось мне, что в голодный 1933-й год (мне тогда было 5 лет) мы с мамой ездили иногда с судка´ми* очень далеко на трамвае в рабочую столовую, где работал папа, заходили через служебный вход и в эти судки´ давали нам суп, котлеты с гарниром и компот – всё по две порции. В день разрешалось приходить только к кому-то одному из сотрудников столовой (устанавливалась очерёдность), и папа сам говорил нам, в какой день нужно приходить. И хотя эти дни выпадали сравнительно редко, и, учитывая, что сам папа питался в этой столовой, это было очень ощутимым подспорьем для семьи.
Вспоминаю ещё один эпизод, произошедший уже годами позже, когда папа работал бухгалтером в ресторане. Однажды, выступая на городском турнире по шахматам, папа занял одно из призовых мест – вошёл в пятёрку лучших. Тогда в качестве приза от города он получил эксклюзивные шахматы, очень красивые с крупными полированными фигурами из орехового дерева. Полированная цельная шахматная доска (~ 60 x 60 кв. см.), выполненная тоже из орехового дерева и обрамлённая полированным багетом, служила открывающейся на шарнирах крышкой, для специального ящика, в котором были устроены покрытые бархатом ячейки для каждой фигуры. Администрация же ресторана тоже, в качестве  поощрения, премировала его продуктовым набором. Когда он принёс домой  большую тяжёлую картонную коробку, и мы её распаковали, то в ней оказались несметные богатства: два или три сорта колбас, ветчина, большой кусок голландского сыра, конфеты и монпасье, печенье, макароны, рис, чай, кофе и даже – шоколад. Такого одновременного изобилия продуктов у нас никогда не было, и на радостях мама  приготовила праздничный ужин и пригласила на угощение наших соседей по квартире. Папа, естественно, учил играть в шахматы и меня. Выиграть я у него не мог никогда. Только в том случае, если он давал мне фору ладьи (а это он делал почти всегда), мне удавалось создавать для него на доске трудные ситуации, а позднее, даже иногда выигрывать.
Моя мама, Зецер-Мильтер Эмилия Мойсеевна (1904 – 1986), воспитывалась в многодетной семье, где была второй по старшинству сестрой среди детей. Старшая – Татьяна – в детстве не отличалась семейной привязанностью, и поэтому заботу о младших братьях и сёстрах родители (мои дедушка и бабушка) возлагали на Эмилию – мою будущую маму. Из рассказов моих тётушек, мама охотно включилась в роль воспитательницы и взяла на себя большую долю по опёке над детьми. Она была преданной, заботливой, любящей сестрой и дочерью, а впоследствии – женой и матерью. Беззаветно любила семью, откликалась на любые нужды своих родственников, вплоть до самопожертвования. В сплочении семьи, которая после Революции оказалась на грани разброда, из рассказов тех же тётушек, мама сыграла основную цементирующую роль.
Специального образования мама не имела. До Революции окончила 8 классов женской гимназии, что по тем временам считалось весьма приличным образованием. Религия в семье не культивировалась. Мама была всесторонне способной, в делах – добросовестной и ответственной. Любое дело выполняла старательно, качественно, с душой. Была отзывчива на просьбы и нужды окружающих, поэтому к ней часто обращались за помощью и советом друзья, соседи, не говоря уже о родственниках. Обладала сильным характером. Была исполнительна, требовательна к себе и к окружающим. Была очень грамотной, что позволяло ей в разное время занимать должности: корректора в редакции газеты «Балхашский рабочий», вести секретарскую работу и делопроизводство сначала в 1-й школе г. Балхаша, потом – в техническом отделе БГМК, и впоследствии – в научных учреждениях Алма-Аты. При этом всегда пользовалась доверием и авторитетом.
Oдно время – в начале 30-х годов –  мама работала секретарём в «Осоавиахиме» (странное название – «Общество содействия авиации и химии») и гордилась знакомством со многими специалистами от авиации и, в частности – с тогда уже знаменитым советским лётчиком  В. П. Чкаловым. В 1937 году эту организацию закрыли, и мама устроилась на работу, на пошивочную фабрику надомницей в цех детской одежды. Она брала на фабрике выкройки и дома на машинке строчила платьица, штанишки, юбочки и другие детские вещи и относила их на фабрику. За каждое изделие, помню, ей платили 50 копеек, а за день она могла сшить до 10 изделий. Вообще, мама была большой рукодельницей: очень любила вышивать вручную «гладью», «крестом» по канве или – на швейной машинке, с помощью деревянных колец. Для папы и для меня вышивала крестом рубашки-косоворотки. Свои вышивки в виде дорожек или салфеток она развешивала на стенах или укладывала на столе, периодически их меняя. Часто раздаривала знакомым, соседям.
Мои родители не были религиозными людьми и, поэтому, в семье я получил атеистическое  воспитание.

Москалёвка

Воспоминания детства восходят к началу 30-х годов прошлого столетия. Город  Харьков. Украина. Столярный переулок (дом 9, кв.12, вход со двора) где мы жили, находился рядом с улицей Москалёвка (ныне – улица Октябрьской Революции). В переулке были одно-, двух- и трёхэтажные старые деревянные и кирпичные дома. Только на углу переулка стоял один 5-этажный дом, но и он фасадом выходил уже на перпендикулярную – Марьинскую улицу. Магазины, ларьки, аптека, керосиновая лавка и прочие торговые точки – всё это находилось на Москалёвке, куда родители меня посылали за хлебом, за продуктами, за керосином или в аптеку. Чтобы по поручению родителей позвонить по телефону, например, тёте Марии – маминой кузине, которая жила в другом районе, нужно было тоже бежать в аптеку, где в прихожей висел телефон-автомат, возле которого почти всегда стояла очередь в 2 – 3 человека. Хорошо еще, если автомат работал, а то ведь „проглотит“ монетку (звонок стоил 2 копейки) и – никакого результата. Правда, бывали случаи, когда после того как повесишь трубку, все монетки из аппарата кучей вываливаются наружу, а рядом никого нет – вот везение! Квартирный телефон во всём переулке был один – у жильцов в соседнем дворе. По этому телефону хозяева разрешали звонить лишь при крайней необходимости – вызвать „скорую“. 
Москалёвка – длинная улица с трамвайными путями, по которым шли трамваи 3-го и 7-го маршрутов. Они соединяли центр города с окраинными районами. Трамваи ходили довольно редко, особенно – по вечерам, когда порой приходилось по целому часу ожидать нужного трамвая.  В те времена двери у трамваев автоматически не закрывались и поэтому мы, мальчишки, а порой - и взрослые парни и мужчины, запрыгивали в трамвай или спрыгивали с него на ходу. Я, конечно, тоже так делал, когда приходилось, например, догонять отошедший от остановки трамвай, чтобы не ожидать следующего, а иногда – просто из озорства. Утром и днём трамваи ходили чаще, но почти всегда были переполнены, и тогда приходилось ехать повиснув на подножке и удерживаясь за поручни или, в крайнем случае, запрыгнуть на задний буфер-сцепку, удерживаясь руками за защитное  ограждение  заднего  окна.  Больше  двух  человек  на  буфере  не  помещалось.
На Москалёвке находился и кинотеатр „Октябрь“ с длинным и узким зрительным залом, с небольшой перед экраном сценой, на которой сбоку стояло пианино для тапёра, иногда играющего при показе немых фильмов. Запомнились американские фильмы: «Огни большого города» и «Новые времена» с великим Чарли Чаплиным и советский фильм «Сельский учитель» со знаменитым Б. В. Щукиным. Меня, тогда ещё ребёнка, поразила игра этих великих актёров, именно, как мастеров немого кино. А первые озвученные фильмы: «Весёлые ребята» с Л. Утёсовым,  «Цирк» с Л. Орловой, «Дети капитана Гранта» с великолепной и, сразу ставшей классикой, музыкой Исаака Дунаевского, смотрели мы с особым интересом и с упоением. Долгое время оставался я под впечатлением от фильма «Юность поэта» о лицейских, полных светлого лиризма и       юношеского драматизма, годах Пушкина. Каждый новый фильм смотрел я, остро сопереживая судьбам его героев и действу, разворачивающемуся на экране. Каждый новый фильм был для меня большим событием, волновал  душу и оседал  в подсознании, формируя мировоззрение. В кино любил я приходить задолго до начала сеанса, т. к. в фойе, даже на утренних и дневных сеансах, почти всегда играла «живая» музыка. Администрация кинотеатра приглашала в разное время разных музыкантов: то пианиста, то скрипача или певицу с музыкальным сопровождением. А в подвальном помещении фойе был оборудован буфет со столиками и, если родители субсидировали, то можно было купить пирожное (очень я любил «суфле» за 68 копеек), или мороженое, или просто купить газированной воды с сиропом и «солидно» посидеть за столиком

      Каждое воскресенье мы с папой посещали баню, которая была в Банном переулке, и куда нужно было несколько остановок ехать на трамвае. (Мама обычно ездила в баню во второй половине воскресного дня вместе с соседкой - тётей Катей). Накануне «банного дня» мы укладывали в специальный чемоданчик чистое белье и банные принадлежности и рано утром следующего дня отправлялись в баню. Папа любил париться в парной, а мне там было очень горячо, и я быстро оттуда выбегал. Мылись мы долго и тщательно, тёрли друг другу спины и в конце обливались из шаек прохладной водой. Потом папа в буфете пил пиво а я – сельтерскую воду с сиропом. К нашему приходу мама накрывала на стол и мы обедали вместе. Было ощущение праздника. Мама разливала борщ из супницы и мы ели его со ржаным «украинским» хлебом, натирая шершавую корочку чесноком. К еде приступали одновременно, когда блюда уже всем были розданы. Мама любила готовить, готовила очень вкусно и разнообразно, любила угощать и получала от этого удовольствие.

На фотографиях:

1- отец
2- мама
3- мне 2,5 года

Продолжение следует.

увеличить

увеличить

увеличить

Отредактировано lev milter (2016-09-10 22:28:04)

56

Коммуналка

Жили мы в т. н. коммунальной квартире двухэтажного кирпичного дома без удобств. У нас была одна комната (18 – 20 кв. м.) на первом этаже (по-немецки – Erdgeschoss), и с улицы летом можно было, раздвинув занавески, заглянуть к нам в открытое окно.
Наша комната зимой обогревалась от тёплой стены, в которую был встроен змеевидный дымоход от печки, установленной в кухне за этой стеной. Печь была сложена из кирпича, оштукатурена, побелена, оборудована чугунной плитой с 3-мя конфорками и металлической духовкой. В наших домах центрального отопления не было, и поэтому такими  печками были снабжены все квартиры. На этой печке мы и соседи зимой готовили еду. На кухне стояли два кухонных стола с утварью и примусами, на которых готовили еду летом. Покупать для примусов керосин в керосиновой лавке  обычно поручали мне и Рафику. Запах керосина мне нравился, и это поручение я выполнял с удовольствием. Ещё стояли две табуретки с вёдрами для воды, которую приносили от колонки со двора, и металлический умывальник, как из сказки Чуковского «Мойдодыр», с поднимающимся от рук соском, с раковиной и, стоящим под ней, помойным ведром.
В комнате, возле тёплой стены слева от двери, стояла двухспальная кровать родителей. Моя кроватка стояла тут же у перпендикулярной стены (позже её поменяли местами с гардеробом). Дальше в углу стоял трёхстворчатый гардероб, за которыми была перпендикулярная наружная стена с двумя окнами, снабженными двойными рамами. Внутренние рамы на лето вынимались и хранились в сарае. Зимой в пространстве между рамами на подоконник укладывалась вата с цветными украшениями, и ставились стаканчики с раствором соляной кислоты, для поглощения влаги и предохранения стёкол от на´леди. Стёкла в клетчатых рамах по контуру обмазывали специальной замазкой, которая продавалась в керосиновой лавке. Щели на стыках рам с оконными проёмами на зиму зашпаклёвывали ватой и поверх заклеивали полосками бумаги самодельным клейстером замешанным на муке с водой. В рамы были встроены форточки для проветривания помещения. Окна первых этажей (Erdgeschoss) были снаружи оборудованы ставнями, которые на ночь нужно было закрывать. Наши окна выходили на восток и, ранним  утром, ещё лёжа в кровати, я любил наблюдать за, пробивающимися через щели в ставнях, солнечными лучиками и за играющими в них пылинками. Чтобы открыть или закрыть ставни, нужно было пройти через двор и через ворота выйти на улицу. Когда я подрос, это поручали мне. Летним утром мама давала мне бутерброд, и я в трусах и босиком (всё детство – босиком) выбегал на улицу и, держа бутерброд в зубах, открывал ставни. После чего, зачастую, садился у ворот на край бетонного желоба от водосточной трубы и, наслаждаясь утренней прохладой, греясь на солнышке, осматривал знакомые очертания ещё пустынного переулка, смотрел как, порой, запоздалый бородатый наш дворник дед Игнат заканчивал подметать тротуары. Неспеша съедал я свой бутерброд и, если никого из дворовых ребят во дворе еще не было, возвращался в дом, а то – заигрывался с ребятнёй до тех пор, пока мама не позовёт завтракать. В комнате между окнами стоял небольшой письменный стол, за которым я делал уроки. Слева от стола стоял пюпитр с нотами, а рядом, уже на другой стене висела скрипка в футляре. Дальше стоял старинный буфет со всяческой посудой, в нижем отделении которого мама складывала банки с заготовленным на зиму вареньем. Дальше стоял небольшой книжный шкаф с книгами. Угол между книжным шкафом и входной дверью был свободен. В этот угол мама иногда ставила меня лицом к стенке, в виде наказания за проступки. (Папа меня никогда не наказывал – ограничивался вескими беседами.) Посреди комнаты стоял обеденный стол и четыре стула. У нас в семье было принято в выходные дни завтракать, обедать и ужинать всем вместе. Когда приходили гости, стол раздвигали, а недостающие стулья приносили от соседей. Если гости засиживались допоздна, то меня укладывали спать, а кроватку отгораживали ширмой, которая хранилась за дверью в коридоре. В долгие зимние вечера от хорошо натопленной печи, и наверное от чего-то ещё, в нашей квартире царила особая атмосфера тепла и уюта.
Нашими соседями по квартире была семья переплётчика дяди Бориса Синицкого: его жена – тётя Катя и два сына – старший моего возраста – Рафик и двумя годами младше – Феликс. У них было 3 комнаты (проходные), причём, за стеной большой комнаты – зала – находились две смежные спальни. Поэтому все три комнаты обогревались только от одной  «голландской» круглой печки, встроенной в стыке 3-х комнат. Одна спальня была для родителей, а другая – служила одновременно и спальней для детей и, за перегородкой, рабочим местом для переплётных работ. Когда дядя Боря работал дома, мы могли видеть, как он делал красивые переплёты для книг, или – для ресторанных меню. При этом я часто представлял себе, как мог бы это делать сам. Не пришлось…  По моим понятиям соседи были богатыми людьми, т. к кроме трёх комнат, у них был патефон с электрическим приводом, у которого не нужно было крутить заводную рукоятку. Жили мы с соседями дружно. Иногда они приглашали нас послушать пластинки, потанцевать. В другие разы мы общались у них или у нас за столом – играли в лото, пили чай, разговаривали. При случае взаимно угощали детей и друг друга сладостями или вкусной стряпнёй – пирожками, блинчиками, котлетками. К сожалению, эту милую семью, с которой мы были очень дружны, постигла неожиданная и очень ранняя и тяжелая утрата – дядя Боря незадолго до начала войны скоропостижно скончался от инфаркта  (тогда говорили – «от разрыва сердца»).
Вспоминаются посиделки, устраиваемые родителями с приглашением родственников, друзей. Родственники навещали нас редко и поэтому такие события были для нас большой радостью. Чаще других бывали у нас дядя Ефим и тётя Люба. С раннего детства я называл их ласково на «ты» - Фимочка и Любочка. Они привносили в дом много  юмора, веселья, радости.  Бывало, что все взрослые из квартиры уходили или в кино, или в театр, или в гости, мы, испросив предварительно разрешения, приглашали тогда соседских дворовых ребятишек и устраивали на кухне свои посиделки. Пекли в духовке или на углях в печи картошку «в мундирах» до хрустящей корочки, ели её со ржаным хлебом, с луком, с хамсой – мелкой солёной рыбёшкой –  и с ароматным  подсолнечным маслом. Было вкусно и весело.
В кухне же проходила и вся наша квартирная коммунальная жизнь: Летом на примусах, а зимой – на печи готовили еду; в большой выварке грели воду и в корыте, с помощью гофрированной стиральной доски, вручную стирали бельё, а затем его вываривали (стиральных машин тогда не знали). В корыте или в большом тазу купали детей, т. е. – нас. Бельё сушили во дворе, развешивая его на длинных верёвках с подпорками в виде рогатин. Нательное бельё (рубашки, платья и т. д.) гладили металлической болванкой в форме утюга, которую периодически нагревали на примусе или на плите. Был у нас и утюг, нагревающийся от раскалённых углей, засыпаемых в его полость, но он был неудобен и поэтому не прижился. Перед самой войной появился у нас и первый электрический утюг, но пользоваться им пришлось нам очень непродолжительное время – война, эвакуация. Бельё постельное – простыни, пододеяльники и полотенца – гладили с помощью рубе´ля (толстой деревянной доски с рукояткой и с крупными зубьями на её поверхности) и ката´лки (напоминающей толстую скалку). На каталку аккуратно наматывали неглаженое бельё и на столе или на гладильной доске раскатывали его зубьями рубе´ля. В результате, оно становилось гладким. Зимой «большую нужду» мы, дети, тоже справляли на кухне, сидя на горшках. Иногда так совпадало, что делали это мы – соседские дети – все трое одновременно. Было «интересно». Благо, этот «аромат» имел свойство притуплять восприятие, и мы не торопились. Взрослые же ходили на двор в общественный туалет, оборудованный 5-ю «очками» в каждом – мужском и женском – отделениях и возле каждого «очка» - парой чугунных подпятников для сидения «на корточках». Вода периодически смывала «очки» от одного большого смывного бака, установленного под потолком. Ночью «малую нужду» все справляли в ночные горшки с крышками.

Продолжение следует.

Отредактировано lev milter (2010-11-22 17:55:18)

57

Двор – особый мир

Наш двор объединял несколько разных по внешнему виду старых 2-х и 3-хэтажных кирпичных домов с небольшим количеством жильцов в каждом доме. Во дворе стояли одно- и двухэтажные сараи, кирпичные и деревянные, с общим балконом-галереей для второго этажа. Дома´ в сочетании с сараями образовывали каре, которое замыкал высокий деревянный забор с воротами и калиткой. В сараях хранились поленницы дров и лари с углём, для зимней топки печей. Дрова, как правило, привозили в брёвнах (дешевле). Пилили и кололи их самостоятельно. Это была мужская работа, и, когда я подрос, выполняли мы её вместе с отцом. Некоторые жильцы оборудовали в сараях летнее жильё: ставили кровати или раскладушки, вешали коврики, зеркала и другие предметы уюта. Другие – использовали, как столярные или слесарные мастерские. А наш сарай, помимо своего назначения для хранения дров и угля, был отдан в моё распоряжение под мои детские увлечения и творческие фантазии. Однажды смастерил клетку и стал разводить кроликов, самостоятельно заботясь об их содержании и о корме. Приходилось иногда их и для еды забивать. Научился выделывать шкурки и продавать или обменивать их на «Птичьем рынке». Потом, когда кролики надоели (уж очень было много хлопот с кормом),  эту же клетку переделал под голубятню и завёл голубей. Все годы детства с увлечением занимался аквариумом с рыбками. Любил так же препарировать, заспиртовывать, наглядно расчленять и закреплять в коробочках под стеклом или в баночках со спиртом для школьного зоокабинета разных жуков, стрекоз, бабочек и т. д. Всему этому научил меня мой друг – Леонард Носов. Он был на 4 года старше, жил в соседнем дворе с матерью (без отца) и был для меня кумиром. Моя привязанность к нему, как к старшему другу, была безграничной, а его авторитет в моих глазах стал особенно высок после того, когда однажды я увидел, как он выполнял домашнее задание по черчению и на листе ватмана тушью вычерчивал контур подъёмного крюка со всеми геометрическими построениями. Тогда это было для меня недостижимым ве´рхом инженерного творчества. Леонард тоже отвечал мне искренней дружбой. Мы проводили вместе много времени, т. к. и ему со мной, видимо, в силу моей любознательности и «щенячьей» привязанности и любви, было интересно. Родители купили мне большой металлический набор – «конструктор», работой с которым я очень увлёкся. Используя этот «конструктор» в сочетании с разными брусками, рейками, фанерой, и другими подручными материалами, мы с Леонардом конструировали и строили действующие модели машин: стреловых подъёмных кранов, грузовых автомобилей, самосвалов. Думаю, что дружба с ним помогла мне развить в себе интерес к живой природе и к технике.
В домах были подвальные помещения с кладовками для хранения солений и картофеля, а так же с мышами и крысами, которые иногда не преминули заглянуть и в квартиры. Поэтому, как правило, у всех жильцов были кошки. У нас тоже была кошка очень красивая – ангорской породы – пушистая, иссиня белая с голубыми глазами. Мы взяли её котёнком, а потом обнаружилось, что она была глухая и поэтому мышей ловить не могла. Пришлось обзавестись мышеловкой. Нам – дворовой ребятне – отлавливать этих паразитов доставляло особое удовольствие (особенно крыс). Мы, дворовые «пацаны-умельцы», сами смастерили крысоловку, в которую крыса попадала живой и невредимой, потом с детской жестокостью над ней издевались. Позже, взрослея, я с сожалением вспоминал об этих садистских эпизодах.
Бывали зимы, когда за одну ночь двор мог покрыться толстым слоем снега, иногда – до метра толщиной. И тогда жители - взрослые и дети - рыли лопатами в снегу ходы к сараям, к воротам, очищали от снега тротуары в переулке перед дворовыми воротами. В середине двора расчищали площадку - примерно 15х15 кв. м. – и заливали каток, а снег использовали для строительства саночной горки для малышей. Мы, дети постарше, всё это делали сами своими руками. Очень часто в этой работе вместе с нами участвовали и взрослые. Все соседи нашего двора жили дружно, общались, помогали друг другу, например, в обустройстве сараев, заготовке дров и угля. Вместе благоустраивали территорию двора: устанавливали или ремонтировали скамейки для отдыха, турник, волейбольную площадку,  песочник для самых маленьких и др. Каждое лето в середине  двора разбивали большую цветочную клумбу, заботливо её выхаживали, поливали, радовались всходам и цветению. Вокруг клумбы размещали корыта с водой и маленькие дети, и не очень маленькие, плескались в жаркий летний полдень в разогретой на солнышке воде. Иногда наш двор посещал бродячий шарманщик. Он играл на своей шарманке, и жильцы выносили ему подаяние, а мы, ребятишки, плотно его окружали и с восхищением слушали музыку, а потом бежали за ним в следующий двор, чтобы послушать ещё. Иногда посещал наш двор наш «районный Сёма-сумасшедший» (Это мы его так называли). Это был душевнобольной беспризорный парень 16-ти – 17-ти лет очень добрый, улыбчивый. В руках он всегда держал деревянный игрушечный автомобиль-грузовик и бежал трусцой, видимо, представляя себя автомобилем или шофером, издавая при этом соответствующие звуки: «би-би-и-ип», «трр-р-р». Люди относились к нему сочувственно, доброжелательно. Мы – дети никогда его не дразнили, заговаривали с ним и старались положить в кузов его автомобиля хлеб, конфету или другой гостинец. Взрослые давали ему мелкие деньги. Иногда заходил в наш двор точильщик ножей со своим деревянным станком, в котором от педали вращались наждачные круги. Громким криком он призывал жильцов: «Точить ножи, ножницы! Точить ножи, ножницы!»; или же – стекольщик с пакетом стекла призывал остеклить разбитые стёкла.
Летними вечерами после работы люди выходили во двор – отдыхали, общались. Детвора была тут же на виду. Некоторые соседи уделяли нам, детям, особое внимание. Добродушный толстяк дядя Буянов. Имени его и отчества никто не знал – просто дядя Буянов – так к нему обращались и дети и взрослые. Он давал нам много полезных советов. Некоторым из них я следовал всю жизнь. Например, как нужно правильно пить воду из общественных стаканов, не захватывая губами за край стакана. В те времена это было актуально, когда приходилось пить газированную воду в городе. Её продавали на открытых лотках, оборудованных фонтанчиками для мытья стеклянных стаканов, и не было гарантии стерильности (разовых – бумажных стаканчиков тогда ещё не было). Кстати, стакан воды без сиропа стоил 1 коп, а с сиропом – 3 коп. Считалось «рыцарским поступком», например, угостить девочку стаканом газированной воды с сиропом. А ещё был дядя Илюша, который сам часто ездил по стране и очень интересно делился с нами своими впечатлениями, играл с нами в познавательные игры, например, «в города» или «в слова». Поздними летними вечерами мы, дети, из сараев выносили во двор раскладушки (были такие – в виде деревянных козел с натянутой поверх парусиной), на них стелили постели и до поздней ночи, лёжа под открытым небом, рассказывали страшные истории с ведьмами, домовыми, ожившими мертвецами; слушали, доносящиеся с крыш, истеричные кошачьи «концерты», наблюдали за замысловатым полётом множества летучих мышей и, притихнув, засыпая, любовались звёздным ночным небом и Млечным путём. Словом, познавали всю прелесть и удивительность Мироздания.
Зимними вечерами дворовая ребятня – рыжий Юрка Наумов (Он был подкидышем. Рассказывали, что младенцем его подобрала возле ворот нашего двора одинокая мужеподобная тётя Варя Наумова, которая и стала ему матерью.), Валька Шеметова, Шурка Палагин, братья Гришка и Додик, близнецы Римма и Вадик, я и другие  в разных сочетаниях по 2 – 3 человека – собирались иногда на свои «посиделки» у Нилки Медведевой. Родители её – тётя Нюра и дядя Саша – были добрыми людьми. Дядя Саша был участковым милиционером и у него был револьвер системы «наган». Приходя с дежурства домой, он его разряжал и прятал в сейф. Иногда он давал его нам посмотреть и объяснял устройство. У этой семьи в деревне под Полтавой жила родня, которая, как правило, присылала им на зиму посылки со свиным салом. В отсутствие родителей, но с их разрешения, мы приходили к Нилке, приносили ржаного «украинского» хлеба, хамсы, солёных огурцов, картошки, лука, словом, – кто чего мог. На печи в большой чугунной сковородке жарили сало, в духовке пекли картошку и, макая куски хлеба в горячую жирную жидкость, подхватывая вилкой зажаренные до корочки кусочки сала, за вкусной и сытной трапезой прекрасно проводили время. К сожалению, Нилочка Медведева прожила недолго. Мы тогда ещё не знали, что у неё уже зарождалась тяжёлая болезнь.
Забегая вперёд, расскажу, что после Войны, когда я уже после окончания Балхашской 10-летки, учился в Москве в институте, мне довелось в 1949 году январские зимние каникулы между семестрами провести в Харькове в гостях в родительском доме у своего институтского друга-харьковчанина – Юры Клиота. Купив коробку конфет, я поехал навестить Медведевых, надеясь на встречу с Нилочкой. Тётя Нюра и дядя Саша сильно, не по годам, постаревшие встретили меня как родного и ни за что в этот день не хотели отпустить. В безутешном горе они рассказали мне о том, что у Нилочки во время оккупации развилась болезнь - сильнейшая эпилепсия, один из приступов которой оказался роковым… В день моего визита и в длинный зимний вечер они многое рассказали мне о жизни в оккупации. Рассказали, что Юрку Наумова еле удалось спасти от газовой камеры – взрослея, его лицо приобрело черты типичного еврейского мальчика. Рассказали, что братьев Додика и Гришку вместе с родителями немцы увезли с другими евреями в лесопарк. Там у Дробицкого яра всех евреев расстреливали (Позже я узнал, что там фашисты расстреляли около 20 тысяч харьковчан, из них более половины – евреев, а так же - пленных красноармейцев и психически больных людей. В период оккупации Харькова, 5 декабря 1941 года немецкое командование начало перепись населения города, причём евреев вносили в особые списки. 14 декабря по приказу военного коменданта города генерала Путкамера всех евреев в двухдневный срок обязали переселиться в район трактарного завода. В рабочих бараках, оставшихся после строительства завода, было организовано еврейское гетто. Каждый день из гетто выводили группы по 250—300 человек, которые направлялись на расстрел в Дробицкий Яр. Тема Дробицкого яра нашла отражение в творчестве таких поэтов, как Евгений Александрович Евтушенко и Зиновий Михайлович Вальшонок.) Дядя Саша и тётя Нюра ещё рассказали, как  Додику после акта расстрела удалось уцелеть и ночью через трупы выбраться из яра, и как потом под страхом смерти его прятали соседи, и как он от них убежал, когда обстановка показалась подозрительной, и как потом его видели повешенным на балконе дома на соседней улице. Они рассказали мне потрясающие вещи о, проявившихся тогда у разных знакомых мне людей, чертах, как благородства, так и подлости и предательства. Они расспрашивали и меня о родителях, об учёбе в Москве, о жизни на новом месте – в эвакуации в Балхаше и о многом другом.  В жарко натопленной комнате наш разговор затянулся до глубокой ночи. Тётя Нюра приготовила на печи простой, но обильный и вкусный ужин. Дядя Саша принёс из подвала бутылку выдержанного «первача». Они в это несытное время щедро угощали меня, как родного сына, как будто видели во мне так рано ушедшую и осиротившую их Нилочку. На такой мягкой и глубокой пуховой перине, на какой они уложили меня спать я, ни до, ни после этой ночи, не спал никогда в жизни.

Продолжение следует.

Отредактировано lev milter (2010-11-24 21:24:43)

58

Город детства

Моя детская жизнь далеко не ограничивалась одним нашим двором. Родители предоставляли мне самостоятельность в передвижении по городу с довольно раннего возраста. В то время зимой снег на улицах убирали только в центре. А в нашем районе мы  по снегу исхаживали на лыжах все окрестные улицы и переулки. Любили ходить кататься по заснеженному льду на речку. Весной с деревянного моста наблюдали за ледоходом (Сейчас этот мост, которым тогда начиналась Дмитровская улица, демонтировали и вместо него построили новый – по плотине вдоль новой улицы Конева.) Интересно было, когда гигантские льдины разбивались или разламывались о стоя´щие перед опорами моста огромные сколоченные из брёвен «быки». Летом я на речку ходить не любил. Вода была грязная - купаться было не интересно, рыбачить – тоже, поскольку рыбёшка была мелкая, да и та редко попадалась. Вообще, в г. Харькове протекает три речки – «Лопань», «Харьков» и «У´да». Все они были мелководные, пока на реке «Лопань», после впадения в неё реки «Харьков», не возвели плотину. В результате, уровень воды в черте города был поднят, берега оделись в гранит, но течения рек практически не было заметно. Кстати, набережная так и называлась – «Нетеченская набережная». Зато, весной, несмотря на то что, для полного пропуска воды плотину открывали, уровень воды ещё больше повышался, иногда заливая прибрежные районы, и реки превращались в бурные и опасные потоки, часто сопровождающиеся наводнениями.
Мы жили недалеко от плотины в районе улицы «Нетеченская набережная». В жаркие летние дни иногда я ходил с пацанами за плотину купаться и загорать. Было тоже интересно смотреть, как вода ровным зеркальным водопадом сливается с верхней кромки плотины. Летними вечерами за плотиной собирались беспризорники - парни и девчата примерно 15 - 17-ти лет (они в основном занимались мелким грабежом и воровством). Нам, «мелюзге», любопытно было возле них крутиться, слушать, как они разговаривали на своём воровском жаргоне, пили пиво, дешевое вино, водку, под гитару пели блатные песни. Они нас не прогоняли, а наоборот, снисходительно принимали в свой круг, давали пробовать вино, водку и даже привлекали к своей «работе», например, поручали отнимать деньги у сверстников перед сеансом возле кинотеатра. В этой компании однажды сделали мне татуировку на левой руке (букву «Л»), за что от родителей мне здорово влетело (Потом, уже в Балхаше, будучи 9-тиклассником, я эту татуировку убрал – выжег «по живому» увеличительной линзой на солнце. Только небольшой шрам остался.). Было мне по-детски любопытно знакомиться с этой - оборотной стороной жизни, но втягиваться в эту компанию я не собирался, интуитивно такой образ жизни не принимая. Меня ожидали другие дела - более полезные и представляющие для меня значительно больший интерес.
На ведение моего детского хозяйства, конечно, нужны были деньги. Родительскими субсидиями расходы восполнялись только частично. Другая часть поступала иногда от экономии на школьных завтраках, но главным образом - от выгодной продажи на «Птичьем рынке» голубя, шкурки кролика или аквариумных рыбок. Впрочем, «Птичий рынок», помимо зоомагазина, использовался так же и для покупок интересных пород рыбок, аквариумных водорослей, голубей, кормов и многого другого. Пользуясь предоставленной мне родителями свободой передвижения, я смог изучить магазины и всё, что было мне нужно, покупал, рассчитывая на свои материальные возможности. Одно время я увлёкся фотографией. Купил себе за 8 руб. самый дешёвый и самый примитивный фотоаппарат – «монокль» со штативом. К нему прилагались 2 или 3 металлические кассеты, в которые нужно было вставлять стеклянные фотопластинки и закрывать задвижкой. Это нужно было сделать в абсолютной темноте – или в тёмной комнате, или накрывшись одеялом, что я чаще всего и делал. Чтобы сделать снимок, нужно было сначала на матовом стекле-экране отрегулировать резкость изображения, затем, сняв экран, вместо него вставить кассету и выдвинуть задвижку, после чего можно было произвести съёмку. Чтобы снимок получился качественным, нужно было правильно подобрать выдержку при съёмке, что зависело от светочувствительности пластинок и фотобумаги, степени их контрастности, от освещённости объекта (в комнате или на улице, пасмурно или солнечно, свет электрический или естественный и т. д.). Словом, это была наука, которую нужно было постигать на практике. (Сейчас всё это мгновенно делает встроенная в любой фотоаппарат электронная автоматика.) Мне очень нравился процесс проявления и закрепления фотопластинок (негативов) и фотокарточек. У меня был хороший напарник – мой одноклассник – Борис Зеликман. Вместе с ним мы покупали реактивы и принадлежности: проявитель и закрепитель, пластинки и фотобумагу, ванночки для растворов, красные лампочки или стёкла для фонаря и пр. (Работать над проявлением негативов и фотоснимков можно было только в темноте или при красном свете фонаря или лампы.) Снаружи окна закрывали ставнями, а изнутри на окна и двери навешивали одеяла, тщательно заделав щели, чтобы  дневной свет не проникал. Работали, как правило, до прихода родителей, которые к нашему делу относились уважительно и, если мы до их прихода не успевали,  терпеливо ожидали за дверью, пока мы не сможем открыть комнату. Когда мы работали у Бориса, было удобнее: у них была двухкомнатная квартира с ванной комнатой без окон, которую затемнить было проще.
Однажды, совершая в городе покупки, мы с Борисом нашли возле магазина 20-рублёвую купюру. Это были для нас большие деньги. Мы накупили разных фотоматериалов, но потратить все деньги не смогли. Всё купленное принесли к Борису домой. Рассматривая покупки, его отец заподозрил неладное. На вопрос: «Откуда деньги?», получил обстоятельный ответ. Он усомнился в правдивости нашего рассказа и, рассадив нас по разным комнатам, учинил нам перекрёстный допрос. Убедившись в идентичности «показаний», поверил правдивости нашего рассказа и даже похвалил за хорошие  и нужные покупки.
Было у меня ещё одно обязательное, но, к сожалению, нелюбимое занятие – игра на скрипке. С детства у меня проявился хороший музыкальный слух и, когда мне исполнилось 10 лет, родители решили начать учить меня музыке. Мама стала сама ездить со мной на уроки скрипки во Дворец пионеров. Это было огромное красивое 4-этажное здание бывшего т. н. «Дворянского собрания», с широкой парадной мраморной лестницей, с множеством переходов, комнат, залов, с прекрасным зимним садом высотой на все 4 этажа. Посреди этого сказочного сада был устроен бассейн-аквариум с фонтаном. В бассейне плавали экзотические рыбки, переливающиеся всеми цветами радуги. Вокруг бассейна на деревьях и кустарниках резвились разноцветные птички, летали пёстрые бабочки и стрекозы. Мне этот сад казался раем под стеклянным куполом, и я готов был часами проводить там время. Во дворце было множество кружков, в которых дети постигали азы различных специальностей, наук, искусств. В концертном зале часто устраивались концерты детского творчества и взрослых музыкантов. Там  довелось мне слушать игру будущих великих музыкантов, а тогда, только ещё подающих большие надежды, талантливых детей – скрипача Бориса (Буси) Гольдштейна и пианиста Эмиля Гилельса.
Мама постаралась, чтобы я попал в класс скрипки к очень хорошему педагогу Бейлину (Это был отец известной впоследствии скрипачки Раисы Бейлиной). Музыкальное образование здесь не ограничивалось только индивидуальными уроками скрипки. Были и групповые уроки сольфеджио и ритмики, которые проводились для учеников разных музыкальных классов (фортепиано, виолончели, альта, скрипки, флейты, баяна и других классических и народных инструментов). Нравилось мне там всё (и особенно -  уроки ритмики), кроме скрипки. За 2,5 года учебы я еле смог «добраться» до концерта Ридинга, который так до конца и не осилил. И хотя от природы я был музыкален, но понять себя в музыке я тогда так и не сумел. Мне было мучительно не интересно. Эту мою «пытку» навсегда прервала Война –  эвакуация…
Во время Войны Дворец пионеров был полностью разрушен, и впоследствии на его месте разбили городской сквер. С болью в душе, бывая позднее в Харькове, я смотрел на этот сквер.

Продолжение следует.

Отредактировано lev milter (2010-11-23 10:34:10)

59

Шурка Хохлов

…В школе я учился довольно ровно – на среднем уровне. Обладал хорошими способностями, в меру ленился, но домашние задания выполнял, как правило, регулярно, иногда – наскоро, изредка – не успевал, и тогда списывал у товарищей перед уроком. Словом, был нормальным средним учеником. Учителям и родителям особых хлопот не доставлял. Когда начиналась новая тетрадь, старался задания делать аккуратно, добросовестно. Но после, примерно, третьей страницы моё усердие улетучивалось, и всё начинало идти своим чередом. Школьными учебниками я всегда обеспечивал себя сам (Разве что, только первый букварь купили мне родители.). Купить новый учебник удавалось редко – в основном пользовались подержанными. Во время летних каникул возле книжного магазина, что был на углу пл. Советской Украины (ныне пл. Конституции) и Московского проспекта, собирался книжный базар учебников – большое скопление людей разных возрастов, обменивающих подержанные учебники или торгующих ими. Купить или обменять нужный учебник было удачей, особенно если он был в хорошем состоянии. Поэтому сам я содержал свои учебники бережливо, чтобы, когда в них отпадёт надобность, можно было их выгодно продать или обменять. Помню приятное ощущение, когда к началу учебного года на столе стояла укомплектованная стопка учебников, которые сам приобрёл.
В школу я всегда ходил охотно – там было интересно. Наша кола № 37, большая и просторная, располагалась на прилегающей к нашему переулку перпендикулярной Марьинской улице в трёхэтажном кирпичном здании монументальной старинной архитектуры (Говорили, что до революции здесь размещался т. н. «Институт благородных девиц».).  С улицы - ограда из массивной чугунной решетки, установленной на высоком каменном парапете и красивыми чугунными воротами с широкой асфальтированной дорожкой к главному входу в глубине двора. Широкие решетчато-металлические лестницы с кованными узорными перилами, светлые широкие коридоры и классные комнаты; большой школьный двор со спортивными площадками, доброжелательная атмосфера со стороны персонала, делали пребывание в школе приятным и желанным. В полуподвальном, но светлом и чистом помещении размещалась школьная столовая. Там всегда вкусно пахло, и я любил, когда на большой перемене нас строем водили туда на завтрак. Я с аппетитом поглощал вкусные котлеты или сосиски с гарниром и чай с булочкой или пирожным.
Хорошо запомнил первый школьный день 1 сентября 1936 года. Мне было неполных 8 лет, и во дворе и в переулке было много сверстников, которые тоже шли в 1-й класс. День был тёплый солнечный радостный.  Настроение у всех было праздничное. Было организовано так, что каждого первоклашку отводил в школу его «шеф» - кто-то из соседских школьников постарше. Моим «шефом» была девочка из соседнего двора – третьеклассница Нина. Мы все были уже заранее распределены на две группы по классам: 1-й »А» и 1-й »Б» и  двумя стайками, каждую возле своей первой учительницы, собирали нас во дворе школы. А в стороне стояли счастливые родители и за нами наблюдали. Моя первая учительница – Вера Васильевна Овчинникова – вела нас до 6 класса, вплоть до нашей эвакуации во время Войны. Первые 4 года – начальное обучение – это был класс одного учителя, а потом она была у нас классным руководителем и вела «русский язык». Она отдавала нам своё время, своё душевное тепло не только на уроках, но и после них. (Здесь я должен сказать, что мне всю жизнь очень везло на учителей.) Экскурсии, посещение кино и театров, игры во дворе школы, прогулки по пригородным местам города и ещё многое другое – всё это Вера Васильевна. Она относилась к нам как ко взрослым – никогда не заигрывала. Мы по настоящему её очень любили. Часто вне школы вместе с нами проводили время её муж и две дочери. Мы приходили к ней домой гурьбой - всем классом, если она оказывалась больной. В её доме чувствовалось неподдельные тепло и любовь, которые излучали все члены этой замечательной семьи. Только с позиции зрелого возраста можно оценить её самоотверженный учительский труд. То, что она была настоящим Учителем с большой буквы, объясняет и история рассказанная ниже:
Когда мы перешли в 3-й класс, к нам привели Шурку Хохлова – второгодника, который уже до этого оставался на второй год во 2-м(!) классе и был старше нас, соответственно, на 2 года. Вид у него был мрачный, учиться он не хотел, третировал учеников и учителей. Мы узнали, что на педсовете стоял вопрос об исключении его из школы и переводе в интернат для трудновоспитуемых детей, потому что все учителя от него категорически отказывались. Вера Васильевна согласилась его взять в свой – т. е. в наш класс. Сколько он доставлял ей и всем нам неприятностей –  трудно передать. И всё же, она как-то умела находить к нему подход. Буквально, чуть ли ни силком перетащила его в 4-й класс, а уже в 5-й – он смог, хоть и на «натянутых» тройках, но перейти самостоятельно.
Здесь снова нужно вернуться в ту зиму 1949 года, когда студентом я посетил Харьков. Я отыскал 10 бывших одноклассников. Мы собрались все вместе и решили найти и навестить Веру Васильевну. Мы знали, что она не покидала Харьков во время Войны. В прежней квартире её не оказалось. Путём долгих поисков, нам удалось разыскать её адрес в одном из пригородов Харькова. Мы купили большой красивый торт и приехали к ней домой. Это была первая и, вероятно, единственная её встреча после Войны со своими учениками. Мы явились неожиданно и, к сожалению, дочери дома не оказалось. Вера Васильевна сильно постарела. Но я, почему-то, сразу обратил свой взор на её руки, до боли знакомые из детства кисти её мягких, ласковых рук, так много для нас сделавших. От неожиданности нашего появления и радости встречи, она долго не могла сдержать слёз, процесс узнавания каждого из нас (ведь прошло столько лет плюс Война…) тоже сопровождался слезами, возгласами удивления, радости; каждого расспросила.  Она жила со старшей дочерью. Рассказала, что муж на Войне пропал без вести, обе дочери ушли в партизаны, младшая - погибла, старшая получила ранение, но вернулась живой. О себе ещё рассказала, что во время оккупации, до того как дочери ушли в партизаны, спасал их от голода Шурка Хохлов. Непостижимым образом добывал он еду. Несмотря на их протесты, с риском для жизни, воровал он у немцев хлеб и другие продукты и делился с ними своей добычей. Так продолжалось больше полугода. Потом он больше не пришёл. Никогда…

Продолжение следует.

60

Спасибо большое! Я ваш постоянный читатель! Жду продолжения!


Вы здесь » БАЛХАШский форум от balkhash.de » Балхаш - твоя История, твои Люди! » Лев Мильтер. Воспоминания. АВТОРСКАЯ СТРАНИЦА.